Аня Сокол 
На неведомых тропинках. Шаг в пустоту

Мир стёжек – 2

«Аня Сокол «На неведомых тропинках. Шаг в пустоту»»: ACT; Москва; 2016
ISBN 978-5-17-097950-9
Аннотация

Попадая в другой мир, люди превращаются в магов и драконов. На худой конец, получают великие силы и великое самомнение.
Никто не становится падальщиком, поедающим трупы. А может, об этом не принято рассказывать?
Но я, Ольга Лесина, редко соблюдаю правила. Я расскажу вам о мире, где живут чудища, и о том, насколько страшным может быть тот, чья жизнь дороже всего остального.

Аня Сокол
На неведомых тропинках
Шаг в пустоту

1
Лишенные разума

Я в очередной раз ступила в круг и в очередной раз вернулась обратно. Когда в лицо пышет жаром невидимая печь, а горло перехватывает от потока раскаленного воздуха, хочешь не хочешь — отступишь. Нахрапом преодолеть невидимую границу не выходило: чем больше усилий, тем горячее воздух и сильнее отдача. Инстинкты кричали о том, что надо не просто уходить, а убегать. Защитное заклинание целителя вдруг стало очень уж активно защитным, никого не пуская в дом, отражая твою силу, чем больше ты хотел войти, тем сильнее оно давало отпор.
— Что деется, ой, ой, — бабка в который раз заломила руки.
— Ты можешь что-нибудь сделать? — рявкнула я, не обращая внимания на ее старания.
— Нет, — категорично ответил Ефим.
— Конечно, ты в семейные дела не вмешиваешься, я помню. — Слова были полны сарказма, я все еще злилась на него из-за Граниных и ничего не могла с собой поделать.
Хранитель растворился в воздухе. Глупо было вообще звать его, это я скорее от отчаяния и беспомощности.
Перед домом явиди никого, кроме нас с бабкой не было. Собственно, и я бы спокойно лежала на диване с книгой, если бы Марья Николаевна, возвращаясь с ежедневного променада, не увидела, как Константин врывается в дом к «крокодильей роже» с криком: «Конец тебе тварь!» За помощью бабка кинулась ко мне, конечно.
Я уже минут десять пыталась проникнуть за внезапно ставшие агрессивными защитные чары, оградившие приземистый белый домик невидимым раскаленным кругом. Бабка в качестве группы поддержки прекрасно заламывала руки. Соседи тактично расползлись по домам, предпочитая подслушивать семейную ссору с большего расстояния и с большим комфортом.
Я прошла чуть дальше и снова попыталась приблизиться к дому, в глубине души наивно надеясь, что именно здесь заклинание даст слабину. Два шага: один к черте, другой за нее — воздух раскалился, горло обожгло, не давая сделать вдох, и я отступила. Опять.
Раздался звон бьющегося стекла. И крик. Горький, яростный, обреченный. И, без сомнения, женский. Я бросилась туда. Осколки стекла острыми сосульками осыпались на увядающую траву.
— Ох ты ж, Матерь Божья, заступница небесная… — Бабка, не отставая, крестилась прямо на ходу.
— Не-е-ет! — пронзительный крик Пашки улетел в хмурое осеннее небо, заставляя забыть об осторожности.
Я бросилась к двери. Раскаленный воздух встал непроходимой стеной, казалось, еще один крохотный шажок внутрь — и сварит заживо. Назад. Явидь уже не кричала, а выла так, что волосы на голове встали дыбом. Я рванулась снова. И даже не сразу поняла, что на этот раз меня ничто не держит. Магия исчезла, воздух сух и прохладен. Я взлетела на крыльцо и рывком распахнула дверь. Некогда думать о том, что я, в сущности, никто против целителя, букашка против титана — раздавит и не заметит. Иногда бывают моменты, когда не думаешь, а действуешь, как правило, они становятся лучшими или худшими эпизодами твоей жизни. Промелькнули стены, окна, двери, но я знала, где их искать, и бежала прямо туда. Я ввалилась в спальню с грацией и шумом гиппопотама. И тем иррациональнее оказалась картина, представшая перед глазами.
Грязи и объедков за прошедшие дни стало еще больше, не говоря уж о запахе, куча тряпья, раньше бывшая то ли одеждой, то ли постельным бельем, на полу — сломанные доски с осколками фарфора вместо столика с посудой. Ветерок колышет грязный обрывок занавески, которую или драли, или жевали. Сломанная спинка новой кровати, отчего матрас перекосило на одну сторону. На бывшем ложе любви сидели бывшие влюбленные, а ныне родители. Толстостенные осколки малахитового яйца валялись у их ног, а на руках свившись тугими кольцами, поблескивая влажной черно-зеленой чешуей, лежала маленькая змейка с когтистыми ручками.
— Поздравляю, — невпопад вырвалось у меня между хрипловатыми вдохами-выдохами.
Константин очумело поднял голову, явно недоумевая, откуда я взялась, левое веко мужчины конвульсивно подергивалось. Отчего-то зеленые глаза сфокусировались на моих руках, и я с удивлением поняла, что сжимаю в ладони рукоять охотничьего ножа, причем правильным прямым хватом. Николай Юрьевич был бы доволен, не зря он вбивает в меня движения, стараясь записать их на уровень рефлексов, до сегодняшнего дня я думала, что безуспешно, и на тебе, выхватила оружие подсознательно, сама того не заметив. Впрочем, момент, чтобы гордиться собой, неподходящий.
— Это змееныш, — Пашка, в отличие от черного целителя, была совершенно счастлива, хоть и неимоверно грязна, — дай ему имя! — потребовала она от вздрогнувшего Константина.
— Э-э-э…
Кажется, я впервые понимала черного целителя, мало того, даже симпатизировала и немного жалела.
— Пусть будет Невер, — нашелся мужчина, — пусть никому и ничему не верит. Ты не против?
Пашка счастливо засопела.
— Вас можно поздравить? — в комнату вошел Алексий.
Не таким я привыкла его видеть: не с горящим золотом зрачками, не с изящным, очень напоминающим завитушками хохломскую роспись, узором по коже, не с удивительными огненными крыльями за спиной.
— Как глава рода нелюдей Юкова приветствую нового сородича, нового явидя. — Он склонился к змеенышу. — Заставь нас тобой гордиться!
— Он заставит, — кивнула Пашка.
— Ты уже выбрала радного? — спросил феникс.
— Ну-у-у, — протянула явидь, взгляд медных глаз с двойным зрачком обежал нашу живописную группу, миновал молчаливого и задумчивого «счастливого отца», ожидающего ответа нелюдя, и остановился на мне, вернее, на сверкающем лезвии, которое я убирала в ножны. — Ольга, окажешь нам честь?
— Э-э-э-э, — настал мой черед выдавливать из себя неопределенные звуки.
— Конечно, окажет, — весело ответил Алексий, — она же знает, что отказ — это оскорбление рода, которое не смыть и кровью.
— Сссогласна, — я так поторопилась с ответом, что начала заикаться.
— Вот и славно, — феникс обнял меня за плечи и потянул к выходу, — еще раз поздравляю.
Новоиспеченные родители по-прежнему смотрели на маленькое чешуйчатое существо у них на руках, причем выражение лица черного целителя я описать не берусь.
У входной двери топталась бабка, любопытство вот-вот должно было пересилить страх.
— Живые? — спросила Марья Николаевна, стараясь разглядеть хоть что-то за нашими спинами.
— Да. — Алексий вывел меня на крыльцо и закрыл дверь, к ее вящему разочарованию.
От хорошего настроения нелюдя не осталось и следа. Глаза погасли, рисунок поблек и растворился в коже, от крыльев стали отпадать тонкие перья — всполохи и сгорать прямо в воздухе.
— Как пить дать ангел Божий, — высказалась Марья Николаевна и поклонилась в пояс.
— Допускаю, что вы не знали, потому как эти сведения не афишируются, но на будущее, во избежание сегодняшних волнений знайте, — Алексий поднял указательный палец, становясь похожим на строгого учителя, и класс в моем и бабкином лице внимал ему с неослабевающим вниманием, — детеныш у рода нелюдей вылупится, только если его яйцо разобьет отец, да не просто разобьет, а стукнет со всей силы, желая убить, выплескивая всю накопившуюся на его мать злость.
— Так она специально его доставала? — изумилась я.
— Конечно. Иначе зачем ей колдуна до ручки доводить, жизнью рисковать? — Он пожал плечами, будто мы не понимали очевидного. — Терпеливый мужик Константин, не ожидал даже, еще неделю назад змееныша ждали. Я помню, своего первенца, наоборот, дня на три раньше срока кокнул, не утерпел, молодой был, дурной. Со вторым будет сложнее, когда уже знаешь, чего от тебя ждут, и разозлиться как следует не получается, а без этого, без искреннего желания «чтоб этому яйцу провалиться» ничего не выйдет. Скорлупа прочнее камня, и расколоть ее может лишь чистая ненависть самого близкого существа, того, кто дал тебе жизнь. — Алексий поджал губы, посмотрел куда-то вдаль и, больше не сказав ни слова, спустился с крыльца, поднял воротник и пошел вниз по улице.
Мы с бабкой смотрели ему вслед с большой печалью. Не знаю, как она, а я чувствовала себя не очень хорошо.

Мы вышли из села ранним утром, два дня спустя, когда по ночам землю уже сковывало первыми заморозками. Пашка несла Невера за спиной в специальном рюкзаке. Большую часть дороги змееныш спал, однажды я поймала на себе внимательный взгляд светло-зеленых, как у целителя, глаз. Больше старалась не смотреть, хотя и понимала, как это глупо.
— Насколько сильно мне придется «радеть» за ребенка? — задала я мучивший меня вопрос.
— Сильно! — весело ответила Пашка. — Стать второй матерью. — Наверное, я побледнела, потому как она, засмеявшись, добавила: — Низшие! Твоя трусость когда-нибудь меня доканает. Подержать ребенка на руках десять минут на посвящении ты в состоянии?
— Ну… наверное.
— Слава низшим! Да не дергайся ты так, это моральные обязательства. А у нас, как ты знаешь, с этим туго. То, что не прописано кровью, выполнять необязательно. Из тебя получится отличная радная, не в свое дело не полезешь, и я смогу делать с Невером, что моей душеньке угодно.
Почему-то ее слова заставили меня поежиться и бросить виноватый взгляд на змееныша.
Мы сошли с грунтовой дороги и остановились. По правую руку от стежки тянулся замечательный пустырь, как нельзя лучше подходящий нашим планам, вернее, это сейчас, в начале зимы, тут была голая жесткая земля, изредка покрытая бородавками грязно-бурой травы. Летом же и весной это был красивый и обширный луг с сочной травой, а за ним озеро, дающее этой земле влагу. В сущности, большинство наших именно отсюда шагало в filii de terra , места для выписывания спиралей много, и от Юкова в двух шагах. Это я не любитель простых путей, а остальные усложнять не любят.
— Что стало с желанием располосовать кое-кому в filii de terra  морду? — поинтересовалась я, наблюдая, как змея пошла на первый круг. — Оно исчезло?
— Сама в это не верю, но да, — явидь усмехнулась, — в свое время он не захотел, чтобы я откладывала яйцо. Вот пусть теперь смотрит и завидует, а честь располосовать ему харю я, так и быть, уступлю кому-нибудь другому. Земля детей меня впустит, не волнуйся.
— Тебе виднее, — выдохнула я и пошла следом.
Визит сулил заманчивые перспективы, и лишаться такого шанса, потому что Пашка чего-то там не учла, мне категорически не хотелось. Глупо было бы не использовать прекрасный, а главное, совершенно законный повод повидать дочь. Радные обязаны присутствовать на посвящении детеныша высшим и низшим силам.
Земля детей встретила нас летним солнцем, легким ветерком и умиротворяющим шумом зеленых крон берез и лип. Я стянула куртку, оставшись в джинсах и хлопковой футболке, задрала голову, подставляя лицо теплым лучам. Из поздней осени в вечное лето, где деревья сбрасывают чуть побледневшую листву для того, чтобы тут же отрастить новую, где дожди редки и приятны, где земля дает урожай круглый год, где живут наши дети. Путь в filii de terra  открылся нам уже на втором витке, возможно, тут сыграло свою роль присутствие Невера.
Корпуса начинались сразу же за узкой лесополосой, сквозь которую были видны крыши, заваленные цветными пятнами листвы, как старое одеяло лоскутными заплатками. Детский смех и перекличка птиц. Шумные компании хоть и посматривали на нас, но без агрессии, скорее, с любопытством. Вот справа у деревянного корпуса-барака трое малышей старательно отворачивают лица, чтобы мы ни в коей мере не поняли, насколько им интересны чужаки. Я же, наоборот, вглядывалась в каждое, сердце замирало, стоило заметить в той или иной компании светловолосую голову, и каждый раз разочарование острым лезвием проходилось по натянутым, как струны, нервам. Опять не она.
Пашка знала, куда шла. Три домика в ряд и гигантское пятно голой земли за ними. Нас там ждали. Этим утром этот круг еще больше напоминал площадку для проведения пионерской линейки, может, все дело в толпе народа, выстроившейся ровным полукругом с противоположной стороны. Дети и взрослые, ученики, воспитатели и наставники. Некоторые, так же как и явидь, держали на руках разномастные свертки, качали коляски, поправляли переноски на животах и спинах. Из распашонок и ползунков высовывались пугающе милые ручки с еще более пугающими когтями, некоторые поднимали головы и шевелили кисточками на кончиках ушей, кто-то плакал, демонстрируя миру острые клыки и раздвоенные языки.
Пашка встала с правого края, на ходу кивнув знакомым и получив в ответ такие же вежливые кивки и пару-тройку приветствий. Ровный шум тихих разговоров, искоса брошенные взгляды, натянутые улыбки.
Накануне я просмотрела тот куцый отрывок официальной информации, что выложен в открытую сеть. Вкратце: посвящение высшим и низшим — это своеобразный аналог крестин, когда ребенка посвящают силам или богам, как у людей. Посвящение проводится три раза в год в трех знаковых для нечисти местах: в замке хозяина, в нашем случае Серой цитадели, в filii de terra  и в месте, где пробился самый последний, самый свежий и чистый родник. Последнее хоть не часто, но менялось. Вода была переменчива, как ветер, могла выйти в мир в любом месте и на любой срок, а через пару сезонов по прихоти высших и низших исчезнуть. На данный момент таким местом в Северных пределах был Заячий холм, там как раз и планировалось следующее посвящение, месяца через три. Нас же ждала менее пафосная, в отличие от проводимой в Серой цитадели, но более традиционная церемония на земле детей. Что ж, мы не гордые, посвящение в самом безопасном краю вечного лета среди детских голосов и легкого смеха меня более чем устраивало, судя по улыбке змеи, ее тоже.
Переминаясь с ноги на ногу, я не сразу заметила, что шум стал стихать, что лица окружающих приобрели то излишне торжественное выражение, так свойственное излишне официальным мероприятиям. Не знаю, по каким признакам ориентировались остальные, а для меня посвящение началось с легкого дискомфорта, беспокойства, которому даже не сразу нашлось определение.
Что-то надвигалось. Нет, не дрожала земля, не мерк свет, не нарастали звуки, но вместе с тем каждый, кто стоял сейчас рядом со мной у пятачка голой земли, знал, оно идет. Но спроси, что «оно», я бы не смогла внятно ответить. Было тягучее чувство надвигающегося «нечто». Так истончается мир, а там, где он тонок, связь с теми, кто создал его, с теми, кого мы привыкли называть высшими и низшими, наиболее сильна. Связь как напоминание, что те, кому под силу уничтожить всех и вся, ушли и пока не собираются возвращаться, за что им честь и хвала.
Все замерли. Круг ровной земли, на котором не росло ни одной травинки, с сухим звуком треснул, словно ветку разломили надвое. Голую землю расчертило разломами. Не хаотичными трещинами, что появляются на обезвоженной почве, а прямые четкие полоски от одной стороны круга до другой. Много линий, будто прочерченных острой палкой. На первый взгляд линии появлялись как попало, наезжая друг на друга и без порядка и цели. Мне они напоминали лист с выкройками из журнала по шитью, когда линии разной толщины сплетаются в хаотичную паутину, запертые на ограниченном пространстве тонкого куска бумаги. Но стоило присмотреться, и становилось понятно: по-другому они не могли быть начерчены. Логика была, пусть и не явная, а эфемерная, как привкус чего-то смутно знакомого, когда кажется, еще минута — и все станет ясно.
Треск стих, и в центре переплетающихся линий появилась невысокая хрупкая фигурка с распущенными темно-каштановыми волосами в смутно знакомом свитере крупной вязки и джинсах с ультрамодными дырами в районе коленей. В краю вечного лета появилась та, кому не жарко даже в самый знойный день, как не холодно Ефиму в кителе и фуражке даже в самый сильный мороз.
Мила улыбнулась, браслеты на ее запястьях горели вычурной инописью. Пусть мне говорят что хотят о природе хранителей, об их замирании на границе жизни и смерти, я видела в изгибе губ молодой девушки обычную неуверенность и тщательно скрываемый страх.
— Первое посвящение хранительницы, — шепнула явидь, расстегивая рюкзак и вынимая из него Невера.
Мила вытянула ладони в нашу сторону, жест характерный для фокусников, желающих показать зрителям, что не имеют туза в рукаве.
— Радные! — Голос у девушки был тонким и совсем не подходящим к торжественному моменту.
Я замешкалась, смутно представляя, что от меня требуется, а Пашка уже сунула мне в руки кряхтящий шевелящийся сверток и пихнула локтем так, что поневоле пришлось выйти вперед. Вместе со мной в переплетение линий ступило полтора десятка человек, над расчерченной землей летел надрывный плач, кто-то из посвящаемых был не в восторге от происходящего.
Руки хранительницы взметнулись, голова откинулась. Девушка замерла в этой странной взывающей позе и запела. Это не было похоже ни на речитатив заклинания, ни на задушевность заговора. Не крик, не стон, не смех, а все вместе. Зов, звучавший как музыка. Тонкий молодой голос звал ушедших высших и низших, умолял и подкупал, каждый, кто это слышал, был готов идти за ним на край света и дальше. Пронзительная, трогающая за самое сердце песня души, на которую невозможно не откликнуться. И они откликнулись. Хвала им же, не сами. Лишь их тени, лишь напоминание о былом величии.
Линии загорелись, отвечая на свет ее браслетов. Сотни маленьких лучиков пробивались из-под земли, подсвечивая разломы изнутри. Некстати пришла мысль, что все это здорово напоминает дискотеку — танцпол, светомузыка и излишне креативный диджей. Змеенышу тоже понравилось. Тяжелый и твердый сверток зашевелился, тонкий чешуйчатый хвостик, получив свободу, пару раз качнулся из стороны в сторону и вдруг, изогнувшись, ухватил меня за запястье. Чешуя была такой холодной, что я вздрогнула. Край пеленки сместился и на меня уставились большие ромбовидные глаза. Я держала сверток на вытянутых руках, и любой посмотревший на меня со стороны сказал бы, что я делаю это впервые в жизни, до того неловкими и неуверенными были движения. Это было не совсем так. Я не могла позволить себе близость с этим ребенком. Это был нелюдь, пусть и маленький.
Песнь хранительницы оборвалась на высокой, улетевшей в солнечное небо ноте. Все замерло. Свет, пробивавшийся сквозь линии, потух. Тишина обухом ударила по ушам, и даже тот категорически не согласный посвящаться малыш умолк. Внутри задрожала струна, очень знакомое ощущение, похоже, мы ступили на переход. Но в этот раз все было наоборот: Мила своей песней пригласила сюда часть чужого мира, и безвременье стало изливаться из трещин под нашими ногами. Туман полностью скрыл ступни. Из его белого месива вставали тени, косые, гротескно-уродливые, низкорослые. Они ничего не делали: не шевелились, не рвались к человеческим фигуркам, очертания которых расплывались. Тени выстроились, как и мы, ровным полукругом напротив хранительницы.
Дыхание сбилось, я и сама не заметила, как инстинктивно подняла Невера повыше, на всякий случай. Гортанный крик, та Мила, которую я пусть и недолго знала, не могла исторгнуть из себя такой звук. Другое дело хранительница filii de terra. Получив команду, тени подняли подобие рук к небу. Девушка сжала кулаки, потрясая ими в воздухе. Тени удлинились, будто солнце в одночасье решило упасть за горизонт. И перестали быть тенями, эфемерными и неосязаемыми. Сила высших и низших наполнила темноту, из которой они сотканы. Грозная сила.
Руки ближайшей, похожие на садовые цапки, качнулись в сторону змееныша и задели меня. Зов безвременья тут же ввинтился в голову острым шипом, вызывая желание бросить все и бежать в спасительную темноту. Тень-лапа поднялась выше — к удивленной чешуйчатой мордашке. Я в панике оглянулась. Справа женщина лет пятидесяти, или то, что выглядит как женщина лет пятидесяти, эдакая гранд-дама, смело протянула розовый сверток вперед, из вороха одеял торчал русый хохолок. Изогнутая тень тут же вцепилась в светлую макушку кривыми пародиями на руки с такой силой, будто была не призраком в нашем мире, а жила, чувствовала, нуждалась, была материальна. Ребенок закричал, так пронзительно и горько, как умеют дети в искренней обиде на страшный, причиняющий боль мир. Первый крик, прозвучавший как сигнал, следом зашелся в плаче второй малыш и третий. Молодой мужчина чуть дальше нетерпеливо встряхнул ребенка в сиреневых ползунках и, когда тот испуганно клацнул зубами, сунул в загребущие руки ближайшей тени.
Я посмотрела на Невера, он ответил мне не менее испуганным взглядом и громко икнул. Да, он монстр, но пока еще никого не съевший и не укусивший, по сравнению с моей Алиской чист и невинен. Я притянула извивающийся сверток к себе и отступила.
— Ольга, — сквозь коллективный плач донесся голос Пашки, и тон был отнюдь не одобрительный.
Я понимала, что делаю все неправильно, но отдать своими руками ребенка безвременью у меня не было сил.
По спине пополз холод. Я обернулась, еще одна тень, уже с другой стороны, вытянула крючья-пальцы. Из каждой линии вырастало сразу несколько теней. Они то удлинялись, то съеживались, трепетали и двигались, напоминая водоросли в толще воды. Плюс в том, что полностью покинуть трещину в земле они не могли или не хотели.
Остальные малыши благополучно закатывали истерики в когтях теней.
Я знала, что все в круге и за его пределами смотрят на меня, недоумевают. Осуждают и злорадствуют.
— Не дури! — снова Пашка. — Нужно закончить посвящение.
Вот и прекрасно, пусть заканчивают. Я знаю, что делает с рассудком безвременье, не считаю, что недавно родившийся, вернее, вылупившийся ребенок тоже должен это почувствовать. То ли дело у людей, побрызгал водой, поцеловал пару картинок, надел амулет-крестик — и все!
Я поймала на себе взгляд хранительницы. Краткий миг узнавания. Я демонстративно прижала к себе Невера. Недвусмысленный жест. Мила закрыла глаза, лицо девушки застыло резкими угловатыми чертами. Она приняла решение. Я тоже. Руки с маленькими ладошками еще недавно так же прижимавшие к себе Игоря, как я змееныша, вытянулись в мою сторону в указующем, приказывающем жесте. Браслеты сменили цвет с красного на белый. И вместе с ней это движение повторили все тени, все, которым не досталось детей. Их было больше посвящаемых, на наши души пришлось сразу более десятка. За что такая честь?
Выходцы из безвременья все еще оставались в трещинах, оставаясь в своем мире, они вытягивались в нашем, удлинялись, чтобы добраться до цели, на которую указывала Мила. Все было очевидно, впереди плотным строем стояли тени, позади вне круга люди и нелюди, деваться нам некуда. Я смогла на мгновение отсрочить неизбежное. Развернувшись, закрыла ребенка, пусть сначала сцапают меня. Кто его знает, может, им и этого хватит. Глупая надежда, я знала, что не хватит, но не надеяться не могла. Кривые пальцы прошли через мою спину. Насквозь. И вцепились в змееныша. Два приза по цене одного. Невер закричал. От боли в его голосе мне захотелось сжаться в комок, я чувствовала его страх, отчаяние. Сверток задрожал. Хвостик сдавил запястье.
Дети вошли в безвременье и я вместе с ними.
Песнь на грани слышимости оборвалась. Высшие и низшие через свои тени пришли в наш мир. И взяли то, что им предлагали. И отступили, растворяясь в ставшем нестерпимо ярком солнце, разгоняющем туман и возвращающем миру четкость и краски. На этот раз тишина была живой, с шелестом ветра в листве, отдаленными голосами и шорохом шагов.
Я выпрямилась. Невер еще всхлипывал, на темной чешуе личика застывали крупные, как горошины, капли слез. Линии под ногами остались, но они больше не соединяли миры. Я провела ботинком по ближайшей стирая ее, обычный рисунок на земле. Все кончилось. Мы в filii de terra. И мы живы.
Последнее вряд ли надолго, так как явидь подскочив ко мне, одной рукой забрала ребенка, другой же вцепилась в волосы и дернула так, что у меня в газах потемнело.
— Ты что творишь? — зашипела она, лицо покрывалось чешуей, явидь скидывала человеческий облик.
— Пусти! Больно!
— Должно быть больно, за такое этого еще мало, — Пашка притянула меня вплотную к лицу, вернее, морде, — ты же видела, что делают остальные? Видела! Ты же не слепая! Что, так трудно повторить? Скажи? — Рука дернулась, под чешуйчатой кожей перекатывались мускулы.
И все-таки она сдержалась, на мгновение закрыв глаза и издав короткий рык, к моему облегчению, разжала пальцы.
— Веселое у вас посвящение. — Я пошатнулась и потерла затылок.
— Хватит паясничать! — рявкнула явидь. — Хватит отделять себя от остальных. Сегодня из-за твоей гордыни и своеволия Неверу могли отказать в посвящении. После этого детей в колыбелях душат. Слышишь? Если ты не изменишься, однажды, клянусь, я выну твое сердце, даже если мне потом придется пожалеть об этом. Хватит жить по своим никому не нужным принципам! Пора решать, с нами ты или нет.
Помнится где-то я уже подобное слышала, с меньшей экспрессивностью и большей убедительностью. Прервал ее змееныш, тот, от кого меньше всего этого ожидали. Невер повернул темную голову, мигнул большими светло-зелеными глазами, протянул руку ко мне и громко фыркнул. Пашка дернулась. Змееныш тянулся уже двумя руками. Улыбка, бесценная первая радость, освещала забавную мордочку.
— Что? — охнула Пашка. — Что ты с ним сделала? — Голос сорвался на визг.
— Она стала радной, — ответила появившаяся рядом хранительница. — Вместо того чтобы отдать ребенка, она защищала его, закрыла его собой, радела  за него. У нас здесь настоящее посвящение, настоящий посвященный и настоящая радная, впервые за много лет. В первую же мою церемонию. Спасибо, — девушка повернулась ко мне, ее глаза смеялись, — за все спасибо.
— Не за что.
Невер продолжал протягивать лапки, и у меня руки чесались взять его. О недавней отчужденности и недоверия к этому созданию не хотелось даже вспоминать. Ребенок как ребенок, посимпатичнее многих в нашей тили-мили-тряндии.
— Что значит настоящее посвящение? — явидь рыкнула, но на Милу это не произвело ни малейшего впечатления. — А остальные чем тут занимались?
— Спроси у них, — хранительница встряхнула головой, и блестящие волосы рассыпались по плечам, — пришли, сунули детей низшим и довольны. От этого никому ни горячо ни холодно, лишь детям расстройство. Посвятить — значит познать. Посмотри на сына, он знает ее. У них с Ольгой нет ни грамма общей крови, но им никогда не понадобится амулет матери. Он посвященный, она радная, они знают друг друга. У тебя есть человек, которому ты безбоязненно можешь доверить жизнь сына. Это и есть посвящение, подарок вам от ушедших высших.
— Нет, — замотала головой Пашка, — невозможно! Об этом бы знали.
Я не удержалась и дотронулась до вытянутой ручки, в глаза сразу бросился наливающийся чернотой синяк, опоясывающий запястье. Невер весело фыркнул.
— Нет, — хранительница махнула рукой, — нас даже не слышат.
Мы оглянулись. Разговоры, смех, пусть местами и натянутый, кто-то рычал, кто-то качал ребенка, кто-то переходил от одной семьи к другой. Пустующий еще недавно круг был полон нечисти, но ни один из них не обращал на нас внимания. Ни косых взглядов и шепотков, как можно было ожидать после случившегося. Мы были невидимками в толпе.
— И вы никому не скажете, — Мила коснулась наших губ кончиками пальцев, и я почувствовала легкое покалывание, — не сможете. Таинство посвящения остается таинством. Для остальных красивым и, возможно, значимым ритуалом.
Пашка хотела еще о чем-то спросить, но нас прервали, да так, что к этому разговору мы больше не вернулись.
Из зеленой зоны за нашими спинами раздался тонкий крик. Детский голос, полный боли и ужаса, потому как издать такой звук, если тебя не режут на части, вряд ли у кого получится. Хранительница побледнела и тут же растаяла в воздухе.
— В filii de terra  дети в безопасности, — нахмурилась Пашка, лицо которой светлело, чешуйки растворялись, уступая место ровной коже, разногласия были забыты, хотя голосу явиди недоставало уверенности.
Не успела она договорить, а я уже побежала к зеленой полосе разномастных деревьев. В голове билась одна мысль — я так и не нашла Алису.
Полоса смешанного леса в filii de terra  представляла собой нечто среднее между дикими зарослями и парком. Ухоженные дорожки и хаотично растущие деревья, скошенная трава и заросли лебеды у забора, красиво оформленные клумбы на фоне ядовитого болиголова.
Дорожка с готовностью легла мне под ноги, грозя вскоре увести меня с земли детей. Еще несколько гостей острова безопасности последовали моему примеру. Волнение было на лицах далеко не у всех, чаще предвкушение. Это значило одно — где-то рядом пролилась кровь.
Я миновала первый ряд деревьев, перелесок, состоящий в основном из кустов и тонких неокрепших березок, и остановилась на краю прогалины. Большинство любопытных не сразу понимали, не обманывают ли их органы чувств, потому что случилось невозможное. На узкой тропе лежал мальчик лет восьми, яркие медные волосы, веснушки на круглом лице, обрезанные до шорт линялые голубые джинсы, широкая футболка, черные кеды с белыми шнурками на босу ногу. И поверх всего этого кровь, много крови. Глаза закрыты, дыхание громкое и судорожное. Но пацан дышал, несмотря на рваные раны, начинающиеся сразу под ключицей с правой стороны и спускающиеся к паху. Я не врач, но и без него видно — дело плохо, живот превратился в кровавое месиво.
Один из прибежавших раньше нас старался оказать раненому помощь, даже если она заключалась в беглом осмотре и хлестком, как удар, приказе:
— Целителя! Живо!
Стоящий ближе всех мужчина с пивным животом и руками с тонкими иглами ногтей плотоядно облизнулся, сглотнул, но, к моему облегчению, быстрым шагом направился к корпусам. Тем временем с пальцев склонившегося сорвался рой блестящих искорок, окутавших раненого. Он применил магию. Края раны засеребрились, поток крови, вытекавшей вялыми толчками, остановился.
— Что там, Угрим? — спросил звонкий голос, мгновенно наполняя меня облегчением, тут же сменившимся мучительной радостью.
На прогалину вышла Алиска. Уловив мое состояние, она подняла голову и весело подмигнула. Мне очень хотелось обнять хрупкую фигурку, но я смогла сдержаться, помня, как может истолковать такое проявление чувств нечисть. Только как слабость.
Мужчина поднялся, отряхивая колени, его место тут же заняла миловидная девушка, по виду немногим старше моей дочери.
— Должен выжить. — Он оглядел прогалину.
Я встретилась глазами с ледяным наставником моей дочери, и он предпочел не узнать меня.
— Как интересно, — протянула подошедшая к нам Пашка, Невер сидел в рюкзаке за ее спиной и, судя по слипающимся глазкам, собирался как следует поспать. По лицу явиди поползла цепочка чешуек, — ты еще жив, Угрим? Какая досада.
— Твоей милостью, Прасковья, — невозмутимо ответил мужчина.
Явидь зарычала, ногти стали темнеть и удлиняться, похоже, подруга переоценила свою силу воли, ходить наставнику Алисы с распаханной физиономией, здесь не замок Седого, где гостям запрещено проливать кровь друг друга.
Еще один вскрик, скорее азартный, нежели просящий о помощи. Все стоящие на просеке повернули головы, что-то происходило дальше по тропинке за раскидистым кустом. Алиса не стала медлить, первой бросившись туда. Вот они — молодость и бесстрашие.
— Алисия, — зашипел Угрим.
Она не обратила на него никакого внимания. Мужчина раздраженно дернул головой. Я сорвалась с места вслед за дочерью раньше его, не тратя времени на слова. Странные у них отношения, непохожие на вертикаль учитель — ученик. Она зовет его по имени, игнорирует замечания. Здесь, скорее, хозяйка и слуга.
За кустом тропа изгибалась, поворачивая в сердце filii de terra, окольцовывая остров детей по кругу. Пробежаться пришлось не так уж и близко, минут пять — семь, прежде чем в листве мелькнул знакомый красный свитер хранительницы. Я услышала голоса, возню и странное приглушенное рычание.
Мы были не единственными любопытствующими, кое-кто успел раньше, мало того, с другой стороны, переминаясь с ноги на ногу, шушукалась группа учеников. Не надо быть нечистью, чтобы уловить их нетерпеливое опасливое любопытство. Посмотреть было на что. Мила и еще один мужчина с оранжевой нашивкой опасности на черном рукаве рубашки прижимали к траве третьего. Тот угрожающе рычал, но вырваться из хватки хранительницы не мог. Пленник был абсолютно наг, одна из рук превращена в лапу с загнутыми крючьями когтей, на которых подсыхали бурые пятна. Именно ее и удерживал Милин помощник.
Насколько я знаю, несколько нечистых семей обязаны носить предупреждающий об опасности знак — яркий прямоугольник — в местах, где запрещено насилие, вроде земли детей или замка хозяина. Метка предупреждала: ее носитель опасен сам по себе, одним присутствием, независимо от его желания причинять вред. Навскидку могу назвать парочку родов — подвии и злыдни. Первые, не шевельнув и пальцем, подтолкнут тебя к поступку, но совершишь ты его сам, будь то подлость или подвиг, расхлебывать, соответственно, тоже будешь сам. В присутствии вторых удачи не жди, подавиться куском пирога или споткнуться на ровном месте — самые невинные последствия такого знакомства.
На лице пленника не было страха, была злость на тех, кто лишил его свободы. С губ не сорвалось ни одного слова, ни одного ругательства или проклятия. Только рычание, так ведет себя собака, попавшаяся службе отлова.
Угрим, не мешкая, взмахнул рукой — и удерживаемый окутался белесой дымкой изморози, навеки застывая ледяной статуей.
— Черт, — простонал меченый мужчина, отдергивая руки от замерзающей лапы с когтями.
Он был молод, черноволос, с широкими скулами и раскосыми азиатскими глазами.
— Можете не благодарить, — голос Угрима был холоден, как и его магия.
— Благодарить? — Хранительница обернулась, и от огня ее глаз отступили все. — Это лишенный разума, и мы взяли его живым, а ты…
— Он напал на ученика, его в любом случае ждала смерть, — не принял упрека наставник.
— Он оружие, — рявкнул черноволосый. — Родителям мальчика будет интересно, кто и по какой причине лишил нас шанса выйти на виновного.
Разгорающийся скандал нравился зрителям, которых с каждой минутой прибавлялось, ничуть не меньше, чем поимка голого человека. Дети постарше отважились подойти ближе, тихонько подавая какие-то знаки Алисе. Любопытство, жадное и неприкрытое, висело в воздухе. Лишь несколько лиц выражали сочувствие, а одно — страх. Карие глаза из-под русой челки испуганно смотрели на застывшего подо льдом пленника. Мальчишка, на вид немного старше раненого, очень уж старался не привлекать внимания, выглядывая из-за широкого ствола дальнего дерева. Как водится у нечисти, достиг он прямо противоположного эффекта: то одна, то другая голова, уловив эмоции, поворачивалась в его сторону. Правда, потом все взгляды все равно возвращались к нам, мало ли чего боится мелкий, да хотя бы того, что его застукают в неположенном месте. И я бы так решила, если бы парнишка не казался мне смутно знакомым. Тот же испуг был на его лице в первый мой визит в filii de terra . Первый встреченный мной тогда ребенок.
— Я убил убийцу, — стоял на своем Угрим.
— Его бы допросили, и кто знает?..
Я отвлеклась на минуту, а когда опять посмотрела на толстый ствол, наткнулась на полное ярости лицо. Тут уж обошлось без гаданий, пацан исчез, на его месте стоял мой сосед. Что здесь забыл Веник — вопрос любопытный, но не настолько актуальный, а уж причин злиться на меня наберется воз и маленькая тележка. Удивляло другое: столь открытое проявление чувств было несвойственно осторожному падальщику.
— Допросили? Лишенного разума? — В голосе Угрима прорезалась ирония. — Я сэкономил всем время, звери не разговаривают.
— Поэтому и убил, — помощник хранительницы встал напротив учителя, — чтобы отрубить все концы? Допросы бывают разные.
Разговор явно выходил за рамки словесной перепалки.
— Адаш, ты смеешь обвинять меня? — Угрим прищурился и шагнул к черноволосому. — Ты — ходячее несчастье, если уж кого и обвинят, то не меня.
Значит, все-таки злыдень, отметила я, невольно делая шаг назад и немного стыдясь этого.
— Вырви ему горло, Адаш! — азартно выкрикнула Пашка, и несколько человек в собирающейся толпе ее поддержали.
— Благодарю за поддержку! — сдержанно прокомментировал выпад бывшей подружки ледяной наставник. — На тебя, Прасковья, всегда можно было положиться.
Все были на взводе. Мужчины сцепились бы, это было вопросом времени. Все шло к хорошей драке. И она произошла. Но главные действующие лица удивили.
Из кустов, минуя ту тропинку, которой мы пришли, не выбежал, а вылетел молодой парень, подросток лет пятнадцати, с искаженным от ярости веснушчатым лицом. Он не видел никого: ни явидь, с которой едва разминулся, ни сошедшихся, как бойцовские петухи, учителей, ни хранительницу, ни застывших в ожидании зрителей. Его вела ярость, а перед глазами стояла одна цель.
— Ты за это заплатишь, Седая! — ломающийся голос сорвался на фальцет.
Он не остановился ни на мгновение, не позволил себе ни промедлить, ни задуматься. Я при всем желании не успела ему помешать. Он накинулся на Алису, рыча и оскаливая белоснежные клыки. Святые! Парень был выше моей дочери на голову и вдвое массивнее. В отличие от меня Алиса оставалась спокойной, позволив себе высокомерную улыбку, прежде чем они сцепились и покатились по траве. Брызнула кровь. Я закричала.
Я бросилась вперед раньше, чем осознала, что хочу сделать. Было забыто все: и собственная медлительность, и неповоротливость, и осознание того, что передо мной ребенок, — мораль, воспитание, нежелание причинять вред были отброшены в мгновение ока. Сейчас я хотела быть нечистью. Голова мальчишки оказалась перед глазами на одну секунду, но этого хватило, чтобы вцепиться ему в волосы.
— Арх, — парень захлебнулся рыком и отмахнулся.
Я даже не уловила его движения, почувствовав смазанный, слава святым, удар по лицу. Больно! Рот тут же наполнился кровью, руки разжались, и я покатилась по траве.
— А вот за это заплатишь ты, Видящий! — закричала Алиса и они снова сплелись в живой клубок.
Я вскочила на ноги, смутно ощущая в руке знакомую тяжесть рукоятки ножа. Но не остановилась. Вечный вопрос выбора: твой ребенок или чужой — решен уже давно. Я не учла, что здесь есть создания быстрее меня. Они вмешались не сразу, так как зрелище пускающих друг другу кровь подростков было чем-то мило их сердцу. Я и мой нож не оставили им выбора. Угрим и Адаш растащили учеников прежде, чем я успела сделать шаг, четко и по-деловому.
Рубашка на плече парня быстро намокала от крови, не повезло конопатому. Алиса демонстративно облизала заостренный коготь.
— Кровь за кровь, Видящий, — засмеялась она, коса растрепалась, футболка была чуть надорвана у горла, пятна травы и земли на светлых хлопковых бриджах. Я с облегчением выдохнула.
Парень дернулся, но Адаш держал крепко.
— Убери нож! Немедленно! — Пашка схватила меня за руку.
Я повернулась, только сейчас заметив хранительницу. Мила смотрела на лезвие, и в ее глазах бушевало пламя. Обнаживший оружие против ребенка в filii de terra  подлежал уничтожению. Ее долг защищать. Я торопливо убрала лезвие, подняла руки. Мила стояла прямо передо мной, в долю секунды переместившись с того края просеки. Буря в ее глазах не утихала.
— Святые, прости! — выдавила я, глядя в ее магическое пламя.
— Нет! Не смей! — закричала Алиса.
Парень засмеялся. Происходило то, чем меня пугали три года. Моя слабость стала причиной несчастья, которое погубит нас обеих. Хранительница в своем праве. Вынуждена признать, Кирилл был прав. Они все: Угрим, Веник, Пашка — были правы, я не часть этого мира, оттого и сдохну, если срочно что-нибудь не сделаю, не докажу, что не просто не хотела, неправда — хотела, а не могла причинить парню вред.
Что ж., я взялась за нож.
— Ольга, нет! — рявкнула Пашка.
Лезвие вышло из ножен легко и бесшумно. Мила перехватила руку. Жесткий до боли захват. В ее глазах стояла боль. Та, которой я помогала спасти сына, страдала, хранительница выполняла свой долг.
Я крутанула кожаную рукоять и прижала лезвие к ее пальцам, не в попытке причинить боль, в попытке спастись.
— Железо, — крикнула я, — слышишь? Железка такому, как он, не опаснее комариного укуса. Мила!
Что еще могла взять с собой? При условии, что моя спутница учует собственноручно помеченное серебро шагов с десяти?
Девушка вздрогнула и отступила. Больше всего это походило на пробуждение от гипноза. Она была очень юной, и в жизни человеческой, и в роли хранительницы. Она плохо контролировала вылезающие на первый план инстинкты защитницы.
— Не делай так больше, — попросила она.
Я убрала нож, но говорить ничего не стала. К чему давать невыполнимые обещания?
— Вы еще поплачьте. — Парень, больше не удерживаемый злыднем, держал в руках телефон, и тот, могу поклясться, работал в режиме камеры. А ведь это идея!
— Держал бы язычок за зубами, — посоветовала ему Алиса, — пока не укоротили.
— Стоп, — скомандовал Угрим, — предлагаю этих двоих рассадить по разным углам до выяснения всех деталей.
— Зачем? — поинтересовалась Пашка.
— Затем, что это Вадим Видящий, там, на тропе, умирает Варлаам Видящий, а она Седая.
— Этот умник решил, что мне есть дело до его ненаглядной семейки, — Алиса подошла ближе.
— Не притворяйся овцой. — Видящий убрал телефон в карман, Адаш напрягся, но нападать парень не стал. — Вы мечтаете взять реванш с тех пор, как к нам отошел Поберковский источник. Что, скажешь не так? Кто еще на такое осмелится?
— И как смерть мелкого нам в этом поможет? — девочка фыркнула.
Я подошла к заснувшему вечным сном «лишенному», на ходу доставая телефон. Связи, конечно, не было, но камера работала. Первые три снимка вышли смазанными.
— К чему это? — спросил лишающий удачи.
— Сам сказал, допросы бывают разные. Будь это хоть нечисть, хоть человек..
— Это человек. Бывший, — вставил черноволосый.
Я чертыхнулась, рука дрогнула, и на дисплее отразилось размытое нечто.
— Тем проще, у человека обычно есть семья, друзья, работа, дом, машина, кредит. Надо выяснить, кто он и откуда, когда пропал, и посмотреть, куда приведет эта ниточка, — еще один кадр с тем же успехом. Да что же это такое! Я дернулась, и аппарат выскользнул. Если бы не Адаш с его реакцией, осталась бы без устройства. Но с другой стороны… Злыдень кивнул, протянул телефон и с кривой улыбкой отошел. Я попробовала еще раз и стала обладательницей детальных кадров замерзшего человека. Злыдень, стоя с другой стороны прогалины, без особой вины развел руками. Мы то, что мы есть.
— Я закрыла filii de terra , — обрадовала нас Мила, — на сутки. Никто не уйдет, пока мы не найдем виновника.
— Тогда действительно этих двоих разумнее запереть, — согласилась я.
— Мама! — В голосе Алисы возмущение смешивалось с обидой, такого она от меня не ожидала.
Раз уж настало время признавать чужую правоту, то действовать надо соответственно. Пора перестать вытирать сопли одному из самых опасных хищников, хотя и очень хочется.

— Они могут обвинить Алису? — спросила я у Пашки спустя час.
Мы сидели на крыльце каменного двухэтажного дома. Явидь в раздражении дернула плечом, настроение у змеи было не очень, ей пришлось оставить за этими крепкими стенами Невера — в неком подобии яслей в компании подросшего Игоря и еще пары сладко спящих ребятишек. На самом деле «пришлось» — неверное слово, она сама настояла на этом, всяко лучше, чем сутки болтаться в рюкзаке за плечами.
Во дворе на детской площадке играли дети постарше под пристальным вниманием молоденькой ведьмы в фиолетовом сарафане и широкополой шляпе.
— Какие для этого основания? Доказательства? — продолжала рассуждать я. — Она парня не трогала.
— Веские, — из-за угла здания вышел Адаш, Мила соткалась из воздуха к вящему восторгу малышни.
Сегодняшние гости filii de terra еще не поняли, что вернуться домой сразу не удастся. Большинство предпочло провести время с детьми, раз уж уроки отменили, но были и те, кто задавал вопросы и возмущался. Этих Мила банально послала прямиком к Видящему в… в общем, сослалась на распоряжение сверху, и они отстали. Пока.
Мы разошлись с поляны каждый в свою сторону. Девушка и злыдень утащили тело лишенного в исследовательские подвалы. Мы с Пашкой сопроводили не в меру воинственное молодое поколение на полигон и оставили их на максимально удаленных друг от друга площадках под присмотром наставников, в роли одного из которых ожидаемо выступил Угрим. До утра их ждала увлекательная отработка контроля эмоционального фона. Судя по тому, как скривились подростки, занятие обещало быть в меру нудным, то, что надо, чтобы остудить горячие головы.
— Я в долгу перед тобой, — начала хранительница, — поэтому скажу как есть. Лишенный разума — больше не человек, и человеческие правила к нему неприменимы. Он — зверь. Зверью на землю детей хода нет, за одним исключением: питомец может попасть сюда в сопровождении хозяина.
— Даже хищник? — спросила явидь.
— Других наши детки не держат, — хмыкнул лишающий удачи.
— То есть нападение было спонтанным? — уточнила я, поднимаясь. — Хищник «без разума» без конкретной цели напал на первую же подвернувшуюся добычу. И дело не в конфликте Видящий — Седой?
Злыдень и хранительница переглянулись.
— Зверя можно выдрессировать, натаскать на определенный запах. Попав сюда, лишенный не был зол, он взял след добычи, на которую его натаскали, а догнав, напал, — пояснила девушка.
— Вы много знаете об этих лишенных. — Пашка встала.
— Да, — Мила вздохнула, — я уже сталкивалась с ними.
Она рывком подняла мешковатый свитер. От горла вниз шли выпуклые багровые полосы — рубцы, частично скрытые бюстгальтером и ныряющие за пояс брюк.
— Святые, — вырвалось у меня.
— Первого лишенного натравили на меня. — Свитер вернулся на место. — Кто-то провел зверя, зверь взял след, зверь убил. Потом мы нашли мои трусики, издевательски развешенные на ветке сразу у перехода. Зверь шел по запаху.
— Вот что мы нашли сейчас, — Адаш вытянул руку, в которой печально болтался одинокий черный носок, — принадлежит младшему Видящему, раньше он не имел привычки развешивать свои вещи на деревьях.
— Не получится, — сказала я, — приведший зверя знал, куда, кого и для чего он ведет. Земля детей читает души, как открытую книгу. Приведи я на поводке динозавра с намерением откусить голову учителю физкультуры или одногруппнице-доставале, filii de terra меня не впустит.
— Впустит, если ты не знаешь, кого и для чего ведешь, — злыдень посмотрел на носок, — задачи разделили, как ингредиенты коктейля. Один приводит лишенного, проделка, преподнесенная как шалость. Без цели, без смысла. Второй наводит на цель. От него требуется взвести оружие, достать «запах цели», для этого даже не обязательно покидать землю детей. Координатор сидит не здесь, он там, — Адаш махнул рукой, — здесь ингредиенты соединили. Напиток подан, главное, когда пьешь, не захлебнуться.
— Что за дурак тащит на веревочке хищника и не интересуется, чем оного будут кормить? — буркнула Пашка.
— Ему посоветовали не интересоваться, — Мила прищурилась, — посоветовал тот, кому не отказывают.
— Теперь они знают, — вставила я.
— И будут молчать, — сказал Адаш, — потому что вылететь из filii de terra — это одно, а держать ответ перед Видящим — другое.
— При чем здесь Алиса? — спросила я.
— При всем моем уважении к тебе, — хранительница махнула рукой, — меня убрали, если не по приказу, то уж точно с согласия Седого.
— Не докажешь, — хмыкнула Пашка. — Даже если и так, кто Седой и кто ты, при всем моем уважении. Так что давайте поближе к сегодняшнему дню и к Алисе.
Я кивнула. Доска под правой ногой проломилась. Лежать бы мне на земле, не будь у крыльца всего одна ступенька.
— Вещи с запахом жертв добыл кто-то из местных, — протянул Адаш.
Держась за перила, я отступила от злыдня на пару шагов, лодыжка ныла.
— Сколько тут учеников? Учителей? Работников? Посетителей? — скривилась явидь. — Давайте серьезно. Если вы с этим придете к Видящему, он с вас шкуру спустит за подставу перед Седым, а ведь еще и извиняться придется.
— Лишенный не маленькая незаметная зверушка, — стал объяснять злыдень, — его привели непосредственно перед нападением, иначе слишком велик риск быть замеченным. Дети любопытны, иногда кажется, что у них глаза даже на затылке.
— Согласна, — кивнула я, — тащить сюда хищника заранее бессмысленно.
— Значит, вариантов всего три, — взяла слово Мила. — Вы, — она указала на нас, — пришли последними и вполне могли спустить лишенного разума с поводка. Посвящение длится минут десять, за которые зверь находит жертву. — Она жестом остановила готовую возразить не совсем цензурными словами явидь. — Перед вами также на посвящение прошли двое из Бесова, та же ситуация: есть и время, и возможность. Остальные либо пришли заранее, а это ненужный риск, как ты сама сказала, либо большой компанией, а у всех на глазах протащить по переходу голого человека на цепи проблематично. Нет, я никого не исключаю, но предпочитаю сосредоточиться на более реальных версиях.
— Ты говорила о трех вариантах, — напомнила я.
— Третий еще хуже, — ответил лишающий удачи. — Пока шло посвящение, на землю детей вернулась Легенда зимы, — он фыркнул: то, как назвали мою дочь после первой охоты, вызывало его неодобрение, — в сопровождении наставника. Накануне вечером по приказу Седого они отбыли в Серую цитадель, провели там ночь и вернулись. Как раз в тот момент, когда большинство людей заняты на посвящении или глазеют на него с безопасного расстояния. Риск попасться минимальный, хоть динозавра, — он грустно улыбнулся, — проводи.
— Все, что у вас есть, — это время и возможность, — пробормотала я. — Седой и Видящий сожрут вас с потрохами.
— Главное знать, что искать, — Мила покачала головой, — а мы знаем. К утру доказательства будут. — Девушка растворилась в воздухе.
— Filii de terra  — остров безопасности, таким и останется, — уходя, сказал злыдень.
— Эй! — закричала ему в спину Пашка. — Парень еще жив!
Они предпочли не услышать.
— Низшие! — рявкнула змея. — Они даже не поинтересовались, а не мы ли это? То есть я, конечно, знаю, что это не мы, но они этого не знают, так почему…
— Перестань, — поморщилась я.
— Все подозреваемые, как назло, подданные Седого, даже эти из Бесова, — рявкнула змея. — Ну, не верю я, что хозяин мог так подставиться, — она стиснула руки, замерла и, что-то для себя решив, быстрым шагом направилась обратно на окраину filii de terra, — сами будем искать. Надо отследить путь лишенного хотя бы в пределах острова, на этих деятелей надежды никакой.
Тело явиди менялось на ходу: темнело, покрывалось чешуей. Делает шаг молодая девушка, а заканчивает его броском мускулистого хвоста змея.
— Так я лучше чувствую, — пояснила она, — не дай низшие очередному лишенному появиться, наизнанку выверну, — пообещала она.
Мы обогнули два длинных корпуса, столовую и спортивный зал, миновали забор с накинутой на него маскировочной сетью, очередной учебный полигон. Я бежала за Пашкой, ловя на себе любопытные взгляды как детей, так и их родителей. Увлеченная явидь в своем настоящем облике могла дать фору любому спортсмену. Голый круг земли она миновала, даже не повернув головы. До лесополосы мы добежали минут за двадцать, ясли находились на другом конце совсем не маленького filii de terra.
Просека, тропинка, загибающаяся к центру, именно здесь больше часа назад застыл ледяной статуей лишенный разума.
Пашка принюхалась и стала кружить по прогалине. Я прислонилась к шершавому стволу, стараясь восстановить дыхание. Ей не мешала, даже интересно наблюдать за тем, как сходит с ума кто-то другой, а не я, для разнообразия.
— С чего тебя так разбирает? — спросила я, когда змея пошла на пятый круг.
— Удивляюсь твоему спокойствию, — Пашка сунула морду в ближайшие кусты и чем-то там зашуршала, — Алиса фаворит на титул «убийца года» и ее могут выдать Видящему, а ты до сих пор не бегаешь с транспарантом, требуя справедливости.
— Не выдадут, — я пожала плечами, — не Легенду зимы, иначе начнется война. Скорее уж нас с тобой.
— Вот-вот, а ты и ручки сложила. — Она закружила по поляне. — С тебя станется взять вину на себя! Тебя казнят, а мне что делать? Не хочу закончить как ключник. Запертой в собственном доме, проклинающей всех и вся. Не уследила за человеком, а потому ни хозяин, ни кто другой не доверит мне мало-мальски нормальной работы! Благодарствую! — Она зашипела.
— Зато войны не будет.
— Вот уж счастье. Война-то как раз дело неплохое, скорее наоборот — держит в тонусе. Новые заклинания, новое оружие, новые земли, кровь, плоть, боль, многие даже на охоту не ходят, еды и так хватает.
— Что со следом? — сменила тему я.
— Ничего, — явидь развернулась, — здесь лишенный закончил свой путь, давай вернемся чуть раньше, туда, где он догнал парня.
Я пожала плечами и последовала за змеей. Пашка, как охотничья собака, четко шла по следу. Я не видела смысла мешать ей развлекаться.
Причина моего спокойствия немного отличалась от озвученной. Не то что бы мне было слабо взять вину на себя, но мы с Пашкой тоже не задали одного важного вопроса. Ни себе, ни, что еще важнее, моей дочери. Мы не спросили, а не моя ли Алиса на самом деле привела зверя в filii de terra ? Может, эта война как раз и нужна Седому? Я столько раз ошибалась, столько раз видела, когда очевидное оборачивается пшиком, а невероятное реальностью, что перестала верить даже в логику, она у каждого своя. Вспоминая прошлые ошибки, я не торопилась с выводами. Взрослею? Или в очередной раз обманываю себя?
Пашка раздула ноздри, здесь даже я чувствовала запах старой ржавчины. Земля давно впитала кровь, трава осталась коричневой. Парня унесли отсюда живым, но как долго сие продлится, не мог сказать даже целитель. Мила усугубила ситуацию, закрыв землю детей, лишив тем самым раненого помощи извне. Надеюсь, она знает, что делает.
Я невольно сравнивала ее с Ефимом, а защиту filii de terra  с нашим периметром. Как говорил Алексий: «Учтено все, что только можно учесть». По сути, наше заклинание — версия лайт от магии острова безопасности. И, несмотря на это, сюда попадает лишенный, да еще и два раза подряд. Ох, Мила! На месте Видящего, я бы задала хранительнице определенные вопросы.
— Низшие! — покружив по прогалине, простонала Пашка и опустила голову. — Ничего.
— Совсем? — удивилась я.
— Следов море, но все не те. Запах человека ничем не перешибешь, но его нет. — Она выругалась, я подошла ближе и несколько секунд без всякого смысла пялилась на траву, которая чем-то не угодила явиди, трава как трава, ничем не хуже вон той на пригорке. — Его стерли заклинанием. Кто-то не хотел, чтобы нашли точку входа и унюхали, кто был с лишенным в этот момент.
— Логично, не находишь, — сыронизировала я, — Мила и Адаш скрутили лишенного сразу после нападения, мы отстали от них ненамного.
— То есть тот, кто чистил след, был с нами на прогалине?
— Не знаю. Разве это не привлекло бы внимания? Мила бы точно почувствовала, — сказала я.
Явидь разочарованно застонала и махнула рукой, признавая поражение. Рукой, а не лапой, пальцы на которой стремительно светлели, когти втягивались.
— Что теперь? — поинтересовалась я. — Поговорим с теми двумя из Бесова?
— Пустая трата времени, — девушка провела голой ступней по траве, — они шли прямо перед нами, я чуяла их следы очень четко. Не было с ними лишенного, могу поклясться на камнях правды.
— Итак, у нас ничего, — подвела итог я и предложила: — Пойдем пообедаем?

Я была удивлена тем, что она согласилась, пусть и не очень охотно. Мы вернулись к столовой, длинному одноэтажному бараку с двумя пристройками под прямым углом по бокам, явно более поздней постройки, чем основное здание. Из открытых дверей ноздри щекотали аппетитные запахи.
Два года назад мне наглядно доказали, что для моего куцего обоняния нет разницы между, к примеру, человечиной и любым другим «съедобным» мясом. Подробности того праздника осени в Юково до сих пор являются мне в кошмарах. Радостные лица соседей, теплые осенние лучи солнца, пьянящий глинтвейн и восхитительный, щекочущий ноздри запах шашлыка. Мне щедро наполнили тарелку исходящими паром ломтями с аппетитной хрустящей корочкой. Кто-то одобрительно похлопал по плечу.
Впоследствии я убедила себя, что не успела даже попробовать, так и ввалилась под тень палатки с пивным логотипом, явно украденной из летнего кафе, с полной тарелкой мяса. Я искала соус. Я его нашла. И не только его. Дальнее от входа полотнище было откинуто и подвязано, так что у палатки не хватало одной стены, именно там и располагалась широкая жаровня с тлеющими углями и гигантскими треногами удерживающими вертел. Не хочу вспоминать, что было насажено на него, не хочу, но все равно вспоминаю. Вместо какой-нибудь туши хряка они запекли выпотрошенного человека. Больше всего мне запомнился неровный обгоревший череп мужчины.
Я несколько месяцев вытравливала из себя воспоминания и думала, что у меня получилось. Но иногда, когда я уверена, что все забыто, оно возвращается, полувоспоминание, полусон, полуявь. Я неспроста пошла искать соус. Слишком уж аппетитно пахли те кусочки. Я взяла верхний и отправила в рот целиком. Мясо было приготовлено великолепно, сочное, из-за специй чуть сладковатое, поэтому мне и понадобился соус. По дороге на кухню я съела еще парочку. Они, конечно, вышли обратно, прямо там между складным разделочным столом и тележкой с одноразовой посудой, но это не отменяет самого факта. С тех пор я не доверяю собственному носу.
Меню порадовало картофелем с травами и лотками с мясом. Как и ожидалось, неизвестного происхождения, похоже на свиные стейки на кости. Но как я уже говорила, одного раза для меня более чем достаточно.
Явидь на минуту нарастив темную чешую на ладони, поставила передо мной железный чугунок с исходящей паром картошкой, проигнорировав тарелки, подносы и очередь голодных детей. Понюхала, скривилась и стащила еще один, уже с мясом, для себя. Спровоцировав нездоровый ажиотаж среди учащихся. Они наивно полагали, что одна порция в одно рыло или две, для особо наглых, но не целый лоток. Мы в корне изменили их представления о наглости, и поваров ждут тяжелые времена.
Некоторое время мы ели в полном молчании, что на фоне постоянного общего шума нисколько не тяготило. Я ковырялась в овощах, Пашка в лотке, после второго куска ее энтузиазм, как и аппетит, угас. Она вытерла руки бумажной салфеткой и отбросила ее на покрытый клетчатой клеенкой стол, вызывающий ностальгию по советскому общепиту. Конкретно — по пельменной на углу улиц Свободы и Республиканской, давно снесенной, куда иногда водила меня мама.
— Пашка, — отвлекла я ее от нелегких дум, — можешь смеяться, но я считаю тебя подругой или близко к этому.
— Мы подруги, — явидь моргнула, — я за тобой слежу, охраняю, доношу, значит, мы подруги.
Я скрипнула зубами, что не укрылось от Пашки, но заставила себя продолжать.
— Тогда скажи мне, чего ты ерзаешь? Пафос про защиту «доброго» имени Седого оставь для его секретаря и прочих. Туда же отправь переживания по поводу моего и Алисиного будущего. Что не дает тебе, и только тебе, завалиться на траву и глядеть в облака?
Она не ответила, взявшись за лоток с мясом. Я, решив не настаивать, рассеянно оглядывала зал. В главном зале столы стояли в четыре ряда практически впритык друг к другу, разделяясь проходом по центру шириной метра в два и стойкой самообслуживания, тянущейся через всю столовую. С двух сторон к большому залу примыкали два поменьше, куда вели арки с разных сторон вытянутого помещения. Даже отсюда мне были видны столики с кремовыми льняными скатертями, полным набором столовых предметов и горячими чайниками на столах. Надо ли говорить, что те, кто стоял в очереди за мясом неизвестного происхождения, не осмеливались переступить незримую границу, усаживаясь за столы неподалеку. По ту сторону были те, кто оплатил обучение, по эту — кто нет.
— Это я виновата! — выдала вдруг Пашка. — Вернее, не виновата, я же не знала. Но хозяин скажет, что все из-за меня…
Явидь зарычала, стиснув мясо в кулаке так, что на стол брызнул сок и разлетелись волокна, кость тихо хрупнула.
— Помнишь, я говорила, что ненависть ушла и filii de terra  меня впустит? — Она бросила измочаленный кусок обратно в лоток. — Я врала. Я бы с удовольствием оторвала Угриму голову и сейчас.
— Я заметила.
— Этот… этот… отказался от возможности стать отцом, можно подумать, я каждому встречному это предлагаю. Словно ему не честь оказали, а ярмо на шею повесили. «Не думаю, что это необходимо», — передразнила она ледяным голосом наставника, — вырвать язык за такое мало будет.
— У тебя получилось убедить и меня, и filii de terra в обратном. Мы же здесь.
— В том-то и дело, — явидь поникла, — я знала, что Угрима не будет.
— Откуда? — Я отодвинула чугунок с остатками картофеля.
— Я попросила хозяина отозвать его на время посвящения. — Она опустила голову. — Я хотела видеть, как моего Невера посвятят высшим и низшим, не поручать это другим, а принести его самой, понимаешь? Хозяин услышал и помог. Что я скажу ему теперь? Что из-за моего каприза его дочь в пяти минутах от обвинения в убийстве младшего Видящего?
— Н-да. — Я покачала головой.
Банальное стечение обстоятельств. Но показалось бы мне оно таким банальным, если бы в результате него пострадал не Варлаам, а Алиса? Нет! Я бы нашла, кого обвинить, и не была бы к явиди столь снисходительна. И они не будут.
Я думала об Алисе, оставленной на попечении Угрима, о том, какую роль суждено сыграть детям в этой недетской партии. Я думала, кожей ощущая навязчивые чужие взгляды. Они всегда смотрели, куда бы я ни пошла. Человек — чужак, и внимание в нашей тили-мили-тряндии мне обеспечено. Я оглядела зал, кто-то шептался, кто-то продолжал нахально разглядывать диковинку, кто-то замирал на месте, как этот кареглазый пацан, забывший, зачем подошел к стойке с подносами. В голове закрутилось воспоминание. Я видела этот испуг, от которого сердце наверняка бьется в горле, раньше видела эти карие глаза. Но у воспоминания не хватало какой-то детали, я не могла сказать какой.
Пашка фыркнула, ее развлекали эмоции паренька. Точно так же, как они развлекали толпу, собравшуюся у замороженного тела лишенного разума. Третий раз встречаю мальчишку на своем пути, и каждый раз он пугается до судорог. Льщу себя надеждой, что еще не настолько страшна, чтобы пугать детей. Я не ищу подобного внимания, и пора бы уже свести с необычным поклонником знакомство, даже если он лешак, наслушавшийся сказок дремучей бабки о страшных человеках, вырубающих леса.
Я встала, и одновременно с этим парень бросился бежать, сбив по дороге двоих с подносами и раскидав их несостоявшийся обед по полу, поскользнулся, вскинул руки, едва сохраняя равновесие, и выскочил за дверь. Чтоб так бегать, надо иметь вескую причину.
Я отстала от мальчишки не более чем на несколько секунд, но, когда выскочила за дверь, дорожка была пуста. Пацан, в отличие от меня, знал тут каждый куст.
— Зачем тебе пугливый щенок? — Пашка вышла следом и принюхалась. — Думаешь, он имеет отношение к лишенному?
— Не имею ни малейшего представления. — Я, поколебавшись, взяла правее. — Я пугаю этого ребенка до судорог и хочу знать почему.
— Значит, узнаешь.
Она втянула теплый полуденный воздух и, махнув мне рукой, указала в противоположную сторону, следопыт из меня никакой.
— Он может позвать хранительницу, наябедничать, что большие нехорошие тети и змеи преследуют его, маленького и несчастного, — предупредила я, когда мы обошли столовую.
— Не позовет.
Явидь быстрым шагом пересекла лужайку, плавно переходящую в спортивную площадку с лестницами, канатами и перекладинами. За ней стоял вполне современный коттедж из толстых брусьев цвета солнечного теплого меда, такому место не в нашей тили-мили-тряндии, а на рекламной картинке, белых овечек да семьи с улыбками не хватает.
— Ты неплохо научилась читать по лицам, толковать движения, жесты, следить за интонацией. — Змея обогнула коттедж со светлыми, в тон дереву, занавесками, поморщившись от запаха смолистой, согретой солнцем древесины. — Хорошо, но недостаточно. Иначе бы знала, что, помимо страха, в парне полно вины. Никого он не позовет. Он виноват и не хочет, чтобы это вскрылось.
За деревянным домом стояли каменные, напоминавшие двухэтажные лагерные корпуса, сложенные из панелей с темными неаккуратными швами. Три дома, построенные на сторонах равностороннего треугольника, отгородившие часть леса в качестве внутреннего дворика. Между постройками сохранились широкие проходы, вытоптанные в густой траве. Компактные, напоминающие буханку хлеба как формой, так и цветом, корпуса опоясывали длинные балконы как по первому, так и по второму этажу. Сквозные подъезды, пожарные лестницы, плоские крыши.
Троица мальчишек постарше у торца крайнего дома проводила изящную фигурку явиди свистом. К счастью для подростков, она не обратила на это внимания.
Мы пробежали сквозь двор, оставив за спиной жилые корпуса треугольника за спиной. Начался лес, тропинки, расходящиеся стежками во все стороны света, сейчас совершенно бесполезные — Мила закрыла входы и выходы на остров безопасности. Я видела, как Пашка принюхивается, приглядываясь к толстым стволам и кронам. След уводил туда.
Я успела сделать десяток шагов под кроны, когда земля и небо поменялись местами. Меня подняли, перевернули и хлопнули об землю, выбивая воздух.
Зрение вернулось преступно быстро, я была совсем не против еще полюбоваться на цветные пятна. Всяко лучше, чем потемневшие от гнева глаза Веника, желтоватые клыки, препоганнейший запах изо рта, низкое рычание — и все это в преступной близости от моего лица.
— Отпусти, — рявкнула явидь, рука, зарастающая чешуей, ухватила его за волосы, запрокидывая голову, вторая с отросшими когтями легла на горло, — отпусти ее, падаль!
Карие глаза сверкнули, страха в них так и не появилось, лишь досада. Мне показалось, он взвешивал шансы разорвать мое горло, прежде чем явидь возьмется за его, и насколько такой обмен равноценен. Мгновение стало для меня бесконечностью, оно парализовало, не давая отвести глаз от его лица. И оно же стало откровением, потому как недостающий кусочек воспоминания с громким щелчком, раздавшимся в голове, встал на место.
— Святые, — выдохнула я, — он твой сын! Фото мальчишки, что ты показывал бабке! Он вырос, и я его не узнала. Но у него те же глаза. Твои.
Гробокопатель зарычал, отстранился и без малейшего усилия вывернулся из захвата змеи. На коже шеи остались красные полосы. Я приподнялась на локтях, тело слушалось, обошлось без переломов, но каждое движение отдавало болью, приложил он меня не слабо. Обиды на встряхнувшегося, как дикий зверь, падальщика не было, я еще не то вытворяла, когда считала, что защищаю дочь.
— Нам надо поговорить с ним. — Я ухватилась за протянутую руку явиди и встала.
Глаза змеи отливали яркой медью, она была готова вступить в схватку в любой момент.
— Нет, — Веник передернул плечами.
— Да не сделаем мы твоему щенку ничего. — Пашка, убедившись, что я могу стоять сама, подступила к внешне спокойному мужчине.
— Еще бы. — Он отвернулся от нее и направился к лесу, до которого оставалось с десяток шагов.
Можно удивляться собственной недогадливости. Я смогла связать трехлетнего пухлого малыша с фото с Веником, но не пугливого любопытного мальчишку из filii de terra , хотя ведь чувствовала: что-то не так, что-то упущено. Я смотрела, как он уходил, и подмечала все больше и больше деталей. Та же слегка сутулая походка, та же манера движений, то, как пацан стоял у стойки с подносами, как держал голову.
Идея возникла спонтанно, и, как обычно со мной бывает, я озвучила ее раньше, чем обдумала.
— Один разговор. Десять минут в твоем присутствии, и я оплачу год обучения в filii de terra .
Глупости бывают разными, иногда понятными и исправимыми, иногда странными и легко игнорируемыми, а иногда такими, как сейчас, необъяснимыми.
Гробокопатель вернулся вмиг, возник передо мной в один удар сердца и, если бы не явидь, вставшая на его пути, сшиб бы обратно на землю.
— Остынь, — рявкнула Пашка, — и ты, Ольга, думай, прежде чем говорить.
Предложение родилось спонтанно, подталкиваемое воспоминанием о мальчишке, которого я видела в бесплатной столовой. Как можно унизить мужчину, не важно, человек он или нет? Очень легко, усомнись в его способностях, в его возможностях или еще проще — заплати за него.
— Два года, — голос Веника был тих, и оттого смысл сказанного дошел до меня не сразу, — и я могу прервать беседу в любой момент.
То, что он говорил, было неправильным, но я кивнула, соглашаясь, момент для торга явно неподходящий.
— Марик, — позвал он чуть громче, отводя взгляд и скрывая бушующую в нем ярость.
Падальщик злился на меня за предложение, на себя за согласие. Но другого обвинять всегда проще и легче, чем заглядывать внутрь себя. Да и надо ли? Если есть девчонка, заработавшая свои деньги одним местом и, мало того, предложившая эти деньги ему, и он, принявший их. Так кто виноват? Ответ очевиден.
Из-за ближайшего дерева к нам вышел по-прежнему испуганный пацан. Ему не хотелось не то что говорить, а вообще приближаться к нам. Но он слышал наш разговор, понимал, что последует за этим.
— Почему ты меня боишься? — Я склонилась к пацану, едва не охнув от боли в правой лопатке.
— Я вас не боюсь. — Парень упорно смотрел себе под ноги.
— Но… — Я даже растерялась.
— Не врет, — Пашка хмыкнула.
— А чего ты боишься? — не сдавалась я.
— Много чего, — буркнул парень, — колдовства, огня, демонов и… — Он замялся.
— Юродствует. Ему весело. — Змея зарычала.
Но я и без нее видела задорные искорки в глазах цвета горячего шоколада. Парень был умен, есть в кого, надо сказать. Он выполнял уговор, отвечая на вопросы, беда была в том, что мы не знали, о чем спрашивать.
— Это все, что вы хотели узнать? — падальщик оскалился.
— Ты знал Варлаама Видящего? — предприняла еще попытку я.
— Видел, — мальчишка пожал плечами, — я не того полета птица, чтобы дружбу с демонами водить.
— А лишенного разума? — влезла Пашка.
— Ну… да, видел, вместе со всеми на поляне.
Мимо. Но что-то же должно быть. Не зря же он бегал, не зря переминался с ноги на ногу, не зря бросал на отца такие выразительные взгляды.
— Знаешь, кто его сюда привел? — спросила явидь.
— Не-е-ет.
Даже я, слыша, как он растянул гласную, поняла, мы попали, что уж говорить о змее и гробокопателе.
— Мальчик, — голос Пашки стал вкрадчивым, — врать нехорошо.
— Я не вру! Клянусь, не знаю, кто провел этого голого человека. — Марик был растерян, а на лице отразился тот давешний страх, заставивший его убегать.
— А другого? — Я заглянула ему в лицо.
— Что?
— Другого лишенного, пару месяцев назад, знаешь, кто привел? — Я выделила первое слово и, еще до того, как закончила вопрос, поняла, что попала в десятку.
Он жалобно сморщил нос, открыл и закрыл рот, но соврать не решился.
— Разговор окончен, — отрезал Веник, задвигая парня себе за спину.
Пашка зарычала. Одного намека на движение хватило, чтобы падальщик подобрался и оскалил клыки. Тяжелый чешуйчатый хвост стегнул по траве в мизинце от его ног, но мужчина не шелохнулся.
Если бы тогда на поляне сошлись Адаш и Угрим, это была бы кровавая драка. Если сцепятся нелюдь с заложником, это будет уничтожение, слишком много значит для каждого из них то, что может сказать или не сказать мальчик.
— Веник, — я сделала шаг вперед, понимая, что один взмах руки или хвоста — и мне очень надолго станет не до разговоров, — они убьют его.
— Заткнись. — Он на мгновение отвел взгляд от явиди, и она воспользовалась этой десятой долей секунды.
Хвост обвился вокруг лодыжки, приковывая мужчину к одному месту. Удар треугольными когтями в лицо, в глаза. Падальщик успел перехватить мускулистое предплечье, сбивая выпад, и пальцы отклонились, задевая правый глаз. Он с такой силой сжал ее руку, что из-под лопнувшей чешуи брызнула кровь. Шипение сменилось стоном.
— Отец! — закричал мальчишка за мгновение до того, как змея швырнула гробокопателя хвостом.
Мужчина тяжело стукнулся о ближайший ствол. Зловещий хруст то ли дерева, то ли костей резанул слух.
— Гадина! — Пацан бросился на змею.
И она совершила ошибку. Намеренно или случайно, но совершила. Явидь схватила его за горло и приподняла. Сын падальщика захрипел отвратительным прерывистым звуком, который мне суждено запомнить навсегда.
— Ты будешь говорить, — Пашка улыбалась, ей нравились его ломаные судорожные движения, пальцы, бессильно скребущие по чешуе, боль, — или я убью эту падаль, что ты называешь отцом.
Парень дернулся, и она размашистым движением отбросила его к Венику.
Я мало что могла в этой схватке нечеловечески быстрых и сильных существ, одно из которых, как водится, оказалось быстрее и сильнее остальных. Разве что встать на ее пути, закрыть собой мальчишку и Веника, чуть ли не хребтом осознавая, как хлипка эта преграда, и надеясь на то, что змея помнит, какую работу ей поручили в Серой цитадели.
— Не делай этого, — попросила я.
— Сама сказала, щенка убьют. Так есть ли смысл осторожничать?
Она приблизилась одним сильным и плавным рывком. Я почувствовала чужое дыхание, чужое присутствие за спиной. Падальщик встал и был готов к драке, пусть безнадежной и отчаянной, но сдаваться не собирался. Этим вопреки всему он мне и нравился.
Бросок змеи, когда за мгновение до этого, напрягаясь, очерчивается каждая мышца, был бы финальным. Для Веника — без вариантов, для меня — под вопросом, но фатальным для того, что здесь называют дружбой.
Игры кончились! Слава святым, парень тоже это понял и нашел в себе силы достаточно испугаться. Мила соткалась из воздуха чуть правее меня, с той стороны, где за отца цеплялся Марик.
Когда хранитель в своем праве, когда выполняет то, для чего был создан, для чего наша тили-мили-тряндия сохранила жизнь смертному и надела огненные браслеты на руки, он непобедим. Сила всех, кто живет на стежке, собирается в одном-единственном теле. Простая арифметика, один никогда не победит множество.
Змея будто натолкнулась на стену, сдавленно вскрикнула и теперь сама уже, кувыркаясь, отлетела в высокую траву, оставляя за собой вывороченные куски дерна и тонкие разрозненные брызги алой крови на зеленых стеблях и листьях.
Девушка хмуро пошла следом, склонилась над черным телом явиди и уже виденным однажды жестом погрузила руку в грудь. Змея закричала. Крик быстро перешел в кашель, кровь брызгала из легких, свивался-развивался чешуйчатый хвост, лапы силились отодрать смотрящуюся особенно хрупкой на фоне бьющегося о землю тела нелюди руку девушки.
— Останови ее, — прошу я растерянного пацана.
— Еще чего, — отвечает Веник, левого глаза не видно, все лицо залито кровью.
— Он знает того, кто убил тебя! Кто провел лишенного! — кричу я Миле.
Если это ее не остановит, мы проиграем. Все. Хранитель — это не безжалостный защитник и исполнитель. Его воля должна быть сильнее рефлексов, его разум выше обязательств, его наказание — это мера ответственности, потому что смерть — это окончательно и отмотать пленку назад не получится.
Я надеюсь, что она услышала, что она очнулась, а не среагировала на новую угрозу. Бросок был точным. Нож летел быстро и тихо. Я бы умерла, так ничего и не поняв. Метили в горло. Если бы за моей спиной не стоял падальщик, думаю, обошлись бы и без панихиды. Веник молниеносно выбросил руку и перехватил нож в полете в сантиметре от моей шеи, чуть качнув лезвием, задевая кожу. Близко, очень близко. Вместо испуганного крика у меня вышел хрип.
Я знаю, что в нашей тили-мили-тряндии никто не даст гарантии, что ты доживешь до следующего утра. Считайте это капризом, но я хочу знать, за что умираю, пусть это ничего и не изменит. Сегодня, когда гробокопатель, повинуясь капризу, буквально поймал мою смерть, я поняла еще одно. Так уходить я не хочу — внезапным броском из-за куста от неизвестной руки за неизвестно какие прегрешения. Нет.
Хранительница уже стояла на границе зарослей, вглядываясь в листву, явидь харкала кровью. Веник взвесил в руке нож, приноравливаясь к балансу, прислушался и вдруг метнул его обратно. Марик схватился за голову и сел на траву. Сдавленный крик. Вещь вернулась к владельцу. Мила исчезла, чтобы спустя минуту вытащить к нам еще одного пацана, чуть старше сына падальщика. Девушка и рычащий, брыкающийся, упирающийся парень были одного роста и телосложения, но видимых усилий хранительница не прилагала, чем очень бесила подростка. На его боку краснела длинная полоса, края вспоротой клетчатой рубашки окрасились в темно-красный. Гробокопатель не промахнулся, но и, к счастью для всех, не попал.
— Предатель! — заорал Марику тот, кого удерживала Мила, руки с черными ногтями в бессильной злобе царапали тонкие запястья девушки, браслеты вспыхивали и тут же гасли. — Сука, я убью тебя! — это уже мне. — Чертова шлюха! — хранительнице. — Ненавижу! — это, надо думать, всему коллективу.
Мила встряхнула парня, а когда не помогло, положила руку ему на лоб, браслет сменил цвет с красновато-огненного на желтый, отразившийся в глазах пленника, и тот резко сел на траву, лицо из отчаянно-злобного стало удивленно-сонным.
— Вы здесь все что, ненормальные? — Мила отряхнула руки. — Ты, — она указала на приподнявшуюся, но по-прежнему сплевывающую кровь явидь, — не смей трогать учеников. Никогда. Иначе я закрою для тебя filii de terra. Ты, — кивок Венику, — первое и последнее предупреждение. Благодари высших, что ты его едва задел. Ты, — девушка повернулась ко мне, — от злыдня и то меньше неприятностей.
Я кивнула, усаживаясь рядом с Мариком на землю. Критика принимается, хотя меня так и подмывало сказать, что раньше, когда мы спасали ее с Игорем, жалоб не поступало.
— Ты, — она встала напротив плывущего в тумане подростка, — что ты здесь делаешь? Где твои родители? Где Вера?
Парень визгливо рассмеялся.
— Тимур живет в лесу, там, — сидящий рядом парень махнул рукой, — на границе перехода. Я дал ему слово, что не выдам. — Он виновато посмотрел на отца, Веник опустил руку и взъерошил сыну волосы.
— Высшие, почему? Здесь примут любого ребенка. — Мила всплеснула руками знакомым человеческим жестом.
— Не его. — Марик замялся, но потом все же ответил: — Первого лишенного привел он. Того, кто убил вас.
Мы замолчали, даже Пашка смогла сдержать клокотание в груди.
— Я привел зверочеловека, — парень хихикнул, прозвучало это настолько нереально, словно на месте Тимура сидел умалишенный или наркоман, добравшийся до дозы, — убить шлюху. Мне мама велела. Я убил. Я послушный.
Я присмотрелась к улыбающемуся подростку. Что-то подсказывало мне, что его назвали в честь отца. С матерью я успела свести непродолжительное знакомство. Вера говорила, что отомстит. Мила, знавшая их обоих немного с другой стороны, нахмурилась.
— Зачем это Вере? — Кого бы в своей смерти ни винила девушка, это точно был не этот сидящий на земле пацан.
— Затем, — я вздохнула, — Вера показала тебе своего сына, но не показала его отца, потому что ты бы его узнала. Тимур — брат твоего Игоря по отцу. Ради жизни этого на алтарь должны были положить твоего. А когда не удалось, отомстили.
Хранительница замотала головой.
— Она не помогала вам с Катей, она вела вас к могиле. Вам — смерть, им — дети.
— Отец говорил, мы уедем, — веселье подростка сменилось грустью, — а вместо этого умер. И мама. Эта сука там была. — Ненависть прорвалась сквозь пелену апатии, наброшенную Милой, взгляд светло-ореховых, как у матери, глаз ожег меня злобой. — Я вернулся, а они умерли. Я видел эту… — Он указал на меня рукой, которая тут же бессильно упала. — Эту суку и колдуна. Ничего… я еще… я… — Парень уставился на одиноко торчащий из травы одуванчик и затих.
— Он хотел отомстить? — Я повернулась к Марику. — Этого ты боялся? Не меня, а за меня?
— Да, — мальчишка кивнул, — я не знал всего и помогал ему, еду носил, а потом… — он повесил голову, — стало поздно. Если бы все вскрылось… Я же не знал, он потом рассказал. Меня бы обвинили. Тим — мой друг, я думал, он выделывается, месть и все такое, ну, знаете, как бывает… А он всерьез. — Мальчишка путался, дрожал и очень хотел, чтобы мы поняли.
— А сегодняшний лишенный, — Мила щелкнула пальцами перед созерцающим растения парнем, — тоже твой?
Откликнуться ей не пожелали.
— Нет, — закричал Марик и даже привстал, Веник положил ему руку на плечо, — могу на камнях поклясться, мы ничего не знали. Он был со мной, мы хотели поглазеть на посвящение, но Тим увидел вас, — он посмотрел на меня, — и взбесился, твердил, что убьет, я испугался, когда потерял его в толпе.
— Тогда, возможно… — начала хранительница.
— Нет! — снова крикнул парень. — Сами подумайте, от голой пяди до трех сосен минут двадцать быстрого бега. Он бы не успел ни вынырнуть, ни вернуться обратно. Да и где бы он зверочеловека достал? Он хотел убить. Ее. Сам. Не Видящего, он его даже не знает. Ну почему вы не ушли сразу? Я как увидел вас в столовой…
— Низшие, — прохрипела пришедшая в себя явидь, — малой, ты вроде не дурак, почему сразу не сказал? Глядишь, у твоего папаши было бы сейчас одним глазом больше. — Она махнула лапой.
— Я дал Тиму слово. — Голос сорвался на фальцет.
— Похвально, — Пашка встала, — надеюсь, ты не пожалеешь об этом ни через день, ни через год.
— «От голой пяди до трех сосен»? — повторила я задумчиво.
Хранительница вздохнула, а парень сжался.
— Это выход, — пояснил мне падальщик, — самостоятельный, всеми забытый выход для детей. Заблудиться в трех соснах, да не в любых, а строго определенных, и найтись уже в нашем мире. Даже сейчас, уверен, эта лазейка открыта. Их пожарная лестница на случай беды. Я прав?
Хранительница не ответила, а, прищурившись, спросила:
— Кто еще знает о выходе?
— Я хотел домой! — очнулся Тимур. — Вернулся, а они умерли. Я убежал. Далеко. Бежал, пока не оказался здесь. Опять, — его плечи мелко затряслись, он засмеялся, — я ходил домой, а Марк ходил на свидание! С девчонкой! Настоящей! Ха-ха!
У сына Веника покраснели уши и шея.
— Марик? — спросил гробокопатель.
— Я только Тайсе показал. Мы на озеро бегали купаться. Один раз. Это было не свидание! — Он обхватил голову руками, так долго сдерживаемые слезы покатились по щекам.

Из дома целителей нас выгнали быстро, на полном серьезе предложив всем желающим подорожник либо в виде повязки, либо в виде настойки. Седовласый целитель огорченно поцокал языком над пустой глазницей Веника и расщедрился на повязку. В Марика влили стопку коньяка и отправили учить уроки. Дети всех стран пустили бы слезы от зависти. Пашка от помощи отказалась сама, замыла водой длинное вязаное платье, радующее теперь всех встречных мужчин дизайнерской дырой на груди.
Исключение сделали для Тимура, напоив какой-то гадостью и уложив на койку рядом с Варлаамом Видящим. Последний выглядел плохо.
— Он демон? — удивилась я. — Такие раны должен на раз-два сращивать.
— Должен. — Согласился целитель, смешивая в ступке порошки. — На когтях лишенного был яд. Его он тоже должен выводить, но… — мужчина развел руками, — отрава не дает тканям восстанавливаться, а поврежденные ткани не могут нейтрализовать яд. С чем-то одним он бы справился. Противоядия нет, в лаборатории копаются, но пока результатов нет.
— Он умрет?
— Раньше я бы сказал, что нет. Убить демона ядом — это как подавиться костью, глупо и нереально. Но теперь и не знаю. — Целитель задумчиво посмотрел на парня. — Он застыл в момент ранения. Физически ему ни лучше ни хуже, но с каждой минутой из него выходит жизненная сила.
— Значит, все-таки умрет? — Я покачала головой не в силах поверить.
— Нет. Не совсем. Если истощение приблизится к опасной границе, организм, спасая себя, закуклится. Люди называют это комой. Мы — вечным сном. Демон не умрет, это невозможно, но вернуть его к жизни без противоядия станет невозможно.
— Сколько у него времени?
— Если бы я был оптимистом, то сказал бы, до вечера протянет. — Мужчина подал мне чашку с болеутоляющим напитком. — Но я реалист, пара часов максимум, — целитель задумался, — пока, возможно, я бы попробовал универсальный регенерент, но земля детей закрыта.
— Что за регенерент? — Я принюхалась с горячему отвару и, зажмурившись, выпила одни махом.
— Кровь новорожденного, — ответил целитель, и зелье чуть не вышло обратно.
Больше я вопросов не задавала. Может, и неплохо, что Мила отгородила filii de terra , жизнь одному ребенку мы точно сохранили.

Кровь на правом плече падальщика давно засохла, мужчина без раздумий отправил олимпийку в мусорку, оставшись в спортивных штанах и черной майке-борцовке.
— Ты у меня в долгу, чешуйчатая, — многозначительно сказал сосед явиди, когда мы вышли из целительного дома. Та фыркнула.
Искать Таисию Мирную нам, к моему облегчению, запретила хранительница. Пусть сами выясняют, кому она доверила секрет, который при таких темпах скоро перестанет быть таковым.
Устроились мы в прямоугольной беседке, выкрашенной зеленой, в цвет листвы, краской, недалеко от линии полигонов. Здесь было гораздо меньше праздношатающихся учеников, пялившихся на повязку Веника, геройский вид которой портил больничный белый цвет бинтов.
Пустая глазница наверняка болела как черт знает что, даже несмотря на то что регенерация у нелюдей в разы превышает человеческую. Я на его повязку без дрожи смотреть не могла, а он вел себя так, будто ему палец дверью прищемили. О том, чтобы сесть на лавку рядом с явидью, чьи коготки прошлись по лицу, в моем мире не могло быть и речи, а в его — пожалуйста. Я не понимала. И завидовала.
— Что делать будем? — спросила змея, когда мы уселись.
— Ничего, — отрезал гробокопатель.
— Присоединяюсь, — одобрила я план соседа.
— Напоминаю, речь идет о ваших детях, — сдвинула брови Пашка.
— Понадобится, Марк к камням правды сходит. Он не виновен, и демону придется это проглотить, — ответил падальщик и добавил: — демонам.
Я дипломатично пожала плечами. О проверке на артефактах не могло быть и речи, но не говорить же об этом вслух.
— Н-да, — протянула девушка, — то, что мы заполучили кровника, тебя не волнует? — повернулась она ко мне. — Тимур сын той парочки, что отправил к низшим Константин?
— Ага.
— Дети имеют обыкновение взрослеть и умнеть.
— Предлагаешь свернуть ему шею прямо сейчас? — огрызнулась я. — Сын вестника твоему целителю не соперник и никогда не будет.
— Оно конечно, но парень тяготеет к ударам из-за угла, что вроде и неплохо, но не в нашем случае… — Змея вскинула голову и резко обернулась на примыкающие к одной из сторон беседки заросли шиповника, вернее, чего-то очень на него похожего, и раздула ноздри.
Гробокопатель скосил единственный глаз, но остался спокоен. Через минуту расслабилась и явидь, кто бы ни проходил мимо, он действительно прошел мимо.
— Костя рассказывал об этой парочке, — задумалась Пашка, — они работали на Седого?
— Не она. Он. — Я повела плечами, спинка деревянной лавки была неудобной, боль напоминала о себе легкими уколами под лопатку. — Они собирались уехать в Южные пределы, к Прекрасному, если не соврали. Твой Костя был частью поданого резюме. — Змея фыркнула. — Странная пара. То, что мать дала сыну трусики Милы, у меня в голове не укладывается.
Явидь и падальщик переглянулись.
— Вряд ли это она. Он привел зверя, но трусики принес кто-то другой, иначе земля детей не открылась бы. Все упирается в неизвестного. — Девушка задумалась и тихонько хихикнула. — Теперь я знаю, что Неверу на чертову дюжину подарить.
Веник ничего не сказал, но уголки губ слегка приподнялись. Чего-то в этой жизни пока не понимаю.
Я посмотрела на широкие площадки полигонов, вытянутые вдоль пустующих учебных корпусов. Что мы вообще делаем, когда представился случай провести время с детьми?
— Как получилось, что у тебя есть сын? — спросила Пашка.
— Я думал, ты в курсе, раз обзавелась собственным, — протянул падальщик. — Но если целитель не просветил, могу продемонстрировать наглядно.
— Да я не об этом, — отмахнулась змея, — хотя… — она присмотрелась к падальщику, — не-е-е, обойдусь. — Мужчина пожал плечами. — Я о том, что никто из наших не знал о нем.
— Знали. Старик, Тём и еще Караха. Остальным необязательно. Чем меньше знают они, тем крепче сплю я.
На лице Пашки отразилось нечто похожее на одобрение, перешедшее в глубокую задумчивость то ли о будущем Невера, то ли об умственных способностях гробокопателя.
— Марик был первым, кого я увидела в filii de terra , — я повернулась к Венику, — уже тогда мне удалось его напугать.
— Напугал его я, — ответил мужчина. — Знал, куда тебя понесет, раньше, чем ты вышла из Юкова. Он должен был дать знать, если здесь появится девушка с торчащими во все стороны волосами. — Веник закинул руку за голову и взъерошил свои короткие и русые. — Марк впервые пользовался самостоятельным выходом. Нарушения правил даются ему с трудом.
Мы замолчали, прокручивая в голове каждый свои мысли. Хорошего в них было маловато.
— Ты должна нам больше, чем просто деньги, — словно прочитал мои мысли падальщик, словно вместе со мной вспомнил, как вынес меня с того перехода, и все это без всякой злости, констатация факта с легким недовольством, — но хватит и их.
— Намеренное нарушение устава filii de terra , — появившаяся Мила дала понять, что разговор или часть его она слышала, — подстрекательство несовершеннолетнего к нарушению…
— Он теперь на платном, — отмахнулся от нее Веник.
У нее вырвался тяжкий вздох. Времена и миры меняются, а презренный металл остается. Никто не позволит отчислить ученика, который платит деньги. Не имею ничего против, обучение Алисы не стоит мне ни копейки, это прерогатива Кирилла, пусть сумма и значительная, по миру она меня не пустит.
— Нашли девчонку? — спросила Пашка.
— Адаш занимается, — кивнула хранительница и, повернувшись ко мне, спросила: — Мой Тимур мертв?
— Да, — других вариантов ответа у меня не было.
— И полагаю, умер он не от старости? — Голос дрогнул, она отвернулась и глухо добавила: — Нет, пожалуй, я не хочу знать. Хватит и самого факта. Черт! — Она зажмурилась.
Для нее вестник навсегда останется отцом ее ребенка. Мужчиной, которого она любила и который хоть недолго, но любил ее. Неважно, притворялся или нет, неважно, что произошло потом, у людей, в отличие от нечисти, есть свойство все прощать мертвым.
В беседку вбежал Адаш. Один.
— Где Таисия? — браслеты хранительницы полыхнули огнем.
— Последний раз ее видели полчаса назад на выходе из корпуса. С тех пор не могут найти, — отчитался злыдень.
— Отсюда никто не исчезает, — рявкнула она, — опросите друзей, подруг, живо!
Вспоминая впоследствии события в filii de terra, я обозначила этот момент как переходный. Последние минуты спокойствия, когда я еще надеялась отсидеться в стороне. Все, что происходило потом, напоминало ураган, который никто из нас не мог контролировать. События сменяли друг друга так быстро, что мы не успевали их даже осознать, не то что обдумать. Наверное, на то и был расчет.
— Опросили, — скривился лишающий удачи, — по их словам, Таисия пошла к своему парню.
— А парень — это… — наклонила голову Мила.
— Вадим Видящий, — сомневаясь в сказанном, ответил Адаш, — даже удивительно, учитывая их прошлое.
— Интересная девчонка. Встречается сначала с Мариком, потом с демоном, — удивилась змея.
— Более чем интересная, — покачала головой Мила, — старше Марка на пару лет. Одного свидания хватило, чтобы вытянуть из парня секрет и потом переключиться на Видящего. Уверяю, гораздо больше подходившего племяннице Прекрасного демона, нежели сын заложника.
Я посмотрела на Пашку. Второй раз за десять минут в этой беседке звучит имя хозяина, вернее, хозяйки Южных пределов, потому что правит там Прекрасная. Совпадение? Слухи о том, что южане готовы попробовать на вкус наши стежки, ходили давно, но так и оставались слухами.
— Окружение у нее соответствующее, — вставил Адаш. — Одна из близких подруг — Алисия Седая, к счастью, гадать о ее местонахождении не приходится.
— Проверь, нашла ли Джульетта своего Ромео, — распорядилась хранительница.
— Уже, — злыдень покачал головой, — еще я отправил двоих стажеров к трем соснам на случай, если девушка захочет нас покинуть.
— Если не сделала этого ранее, — пробормотала Пашка.
Молодой парень в темных брюках и светлой рубашке, по виду чуть старше учеников, стремительно вошел в беседку и с ходу отчитался:
— Вадим Видящий исчез.
— Высшие! Надеюсь, эти малолетние влюбленные не сбежали в Дивное городище, чтобы пожениться и умереть в один день, — хранительница выругалась и исчезла.
— Никогда не заведу детей, — процедил сквозь зубы злыдень, направляясь вместе с молодым человеком к выходу из беседки.
— Постойте, — я кинулась следом, зацепилась ногой за ногу, точно упала бы, если бы Адаш со вздохом не поддержал меня за руку, — с Алисой все в порядке?
Лишающий удачи перевел взгляд на подчиненного, и тот тут же отчитался:
— Алисия Седая по-прежнему находится на третьем полигоне, с ней наставник…
Парня прервало громкое уходящее в небо шипение. С таким звуком выходит воздух из воздушного шарика, если усилить его раз в пять. Над крышами учебных корпусов поднялся столб белого дыма, напоминающий след от самолета, оставленный в голубом небе. Белый дым — это сигнал бедствия в нашей тили-мили-тряндии. Неважно, магический или настоящий. Важно то, что, когда нечисть зовет на помощь, дело обычно плохо, и в большинстве случаев спасать уже некого.
Вопросов никто не задавал. В любом другом месте три раза подумали бы, прежде чем кидаться на выручку, но не здесь, не в filii de terra.
Меня опередили — Пашка, Веник, Адаш и даже безымянный молодой человек. К покинутому менее часа назад дому целителей я выбежала последней. Со всех сторон слышались голоса, на помощь спешили все, кто видел сигнальное заклинание, след от которого еще не полностью развеялся над двускатной крышей.
Раскрытая настежь деревянная дверь. Мягкие кожаные туфли явиди, сбросившей маскировку, валялись в прихожей. Из дома слышались ругань, рычание и возня. В целительском зале на первый взгляд все было не так плохо. Злыдень, змея и седовласый целитель прижимали к полу Вадима Видящего. Пашка и Адаш действовали грубой силой, целитель — странной сеткой заклинания, похожей на поблескивающую в солнечных лучах паутину, которую молодой демон вот-вот порвет.
Веник предпочитал наблюдать со стороны и, в отличие от молодого парня, не знающего, с какой стороны подступиться к Видящему, совершенно не рвался в бой. На лице с белой повязкой легко читалось недоумение.
Мила соткалась рядом со сдернувшим часть паутины Видящим и, прежде чем он отшвырнул явидь, дотронулась до лба раскрытой ладонью, переливая желтый свет браслетов в глаза обмякшему парню.
Снаружи звучали голоса, но войти в дом так никто и не решился. Нечисть не нуждалась в объяснениях очевидного. Хранительница на месте, ситуация под контролем, остальные свободны, хотя наверняка кто-то остался, любопытством страдают не только люди.
Пашка заковыристо выругалась. Ее поддержал Адаш. И я наконец поняла, куда все смотрят, к чьей кровати идут Мила с целителем. Вопреки ожиданиям, младший Видящий был все так же ни жив ни мертв, в установившейся тишине отчетливо слышалось его хлюпающее дыхание, а вот его соседу не повезло. Тимур смотрел на мир широко открытыми глазами, но уже ничего не видел. Ему свернули шею, обойдясь без крови. Возможно, в самый последний момент сын вестника проснулся и открыл глаза, но я надеюсь, что нет. Если бы Пашка все это время не была рядом, я бы знала, кто воплотил в жизнь брошенное сгоряча предложение.
Взгляды скрестились на понуро сидящем на полу парне. Обвинение Видящего грозит теми же последствиями, что и обвинения Алисы, за свои слова придется отвечать перед демонами, и за последствия тоже.
Целитель зажал нос Вадиму и влил густой травяной напиток в рот, стакан треснул, и остатки зелья брызнули на пол, на руки целителю и грудь не обратившему на это внимания демону. Адаш удостоился пары недовольных взглядов, но с места не сдвинулся. Прошло минуты три полной тишины, прежде чем Видящий поднял голову, взгляд светло-голубых глаз был более чем осмысленным. Дело не только в напитке, кровь демона — это не алая вода вестника, которого Мила припечатала тем же заклинанием.
Парень попытался встать, лицо покраснело от усилий, как это бывает с рыжими, но тело не откликнулось.
— Блокиратор силы, — процедил подросток сквозь зубы, — это ненадолго.
— Значит, поторопимся, — кивнул лишающий удачи, — зачем парня убил?
— Ни за чем, — Вадим сплюнул на пол, — я не убивал. Что за радость свернуть шею слабому и спящему?
— Матвей? — повернулась к целителю Мила.
— Я был в кабинете, — целитель указал на дверной проем в противоположной стене, — этого услышал не сразу, но уж как почуял — сразу сюда. К этому времени один мертв, второй к двери пятится. Я сразу сеть кинул и сигнал послал, благо этот дверь не закрыл.
Я хмыкнула. На месте целителя стоило задаться вопросом, а на фига ты вообще связался с демоном? Ловить того, кто может легко убить тебя, и надеяться на мифическую помощь, глупо. Куда бы он с земли детей делся? А если бы и делся, не того размера фигура, чтобы прятаться. И не той значимости, чтобы его вину не замяли, если бы захотели. Да и Видящий хорош, ударился в панику, мог спокойно сесть вон в то кресло и рассмеяться нам в лицо.
— То есть, как убивал, вы не видели? — уточнил злыдень.
Я прищурилась. Когда речь шла об Алисе, хватило одного допуска и возможности, а тут такая лояльность, удивительно.
— Ты чего вообще в бега ударился? — спросила Мила у парня.
— Брат умирает, а вы меня заперли, — Вадим снова сплюнул, слюна была зеленой. — Я должен был его увидеть. Кто ж знал, что тут уже один мертвяк имеется. Этот даже спрашивать ничего не стал, — он посмотрел на седовласого, — кинулся, как гарха.
Видящий напряг мышцы, в этот раз вышло лучше, по крайней мере он смог качнуться и сжать пальцы в кулаки.
— Пройдись по следам, — приказал молодому помощнику Адаш, и тот послушно скрылся за дверями.
— Где Таисия Мирная? — спросила Мила.
— Не знаю, — парень шевельнул сначала одной ногой, потом второй, — я Тайку с утра не видел.
— Давай вернемся к сегодняшнему утру, — предложил лишающий удачи.
— Правила не запрещают ходить на свидания, — буркнул Вадим.
— Не запрещают, — согласился Адаш, — куда водил девушку?
— Что?
— На свидание? Целоваться за полигоны? К большому дубу? В столовую на завтрак при свечах?
— Я… — Парень заозирался, но поддержки в окружающих не нашел.
Я достала телефон, шкала связи ожидаемо была на нуле, но посмотреть снимки мне это не мешало.
Замершее, покрытое тонким слоем наледи лицо, крупные черты: нос картошкой, мясистые губы, глаза навыкате, голова побрита налысо. Высокий, с едва наметившимся брюшком. По тому, в каком положении замерли мышцы, видно, как мало осталось в лишенном человеческого — одна оболочка. Но было в этой оболочке что-то знакомое, смутное ощущение, ничего определенного, может, он мне кого-то напомнил, а может, подсознание играло со мной злую шутку.
— Не на озеро? — спросила Мила. — И романтика, и девушка в купальнике?
На лице парня проступило нечто похожее на облегчение.
— Вы знаете, — Вадим оперся о стенку, — только не я ее, она меня водила. Я об этих соснах знать не знал.
— Во сколько ушли? Когда вернулись? — напрягся злыдень.
— Ушли в семь, вернулись в полдевятого — в девять. Давайте вы быстренько мораль прочтете и отпустите, нарушение устава и тому подобное, — попросил бледный подросток.
— Вернулись вместе или поодиночке? — продолжал спрашивать Адаш.
— Разными стежками прошли, Тая сказала, чтобы не спалили. — Видящий сжимал и разжимал кисти рук, прерывисто и влажно дышал его младший брат.
Явидь обошла всю палату. Веник делал вид, что его ничего не касается, устроившись на пустой кровати. Мужчина смотрел в стену, я даже обернулась, но ничего интересного на оной не обнаружила, мысли падальщика были далеко.
Я вернулась к фотографиям. Похитить человека несложно, как и стереть память, как и убить разум, погасить сознание. Бесы проделывают такое походя и даже не оглядываются. Дальше интереснее. Лишенный разума человек не станет выслеживать кого бы то ни было и нападать, его удел — лежать овощем и пускать слюни. Значит, нужную модель поведения записали, вложили в опустевшую голову. Работа для виртуозного психаря. Изменения разума дополняют изменениями тела, развитие обоняния, укрепление мышц, изменение связок, приращение лапы вместо правой руки, синтез яда, не дающего регенерировать даже демону. Работа целителя с рангом не меньше черного или несуществующего.
Оружие готово. Знать бы еще, кому его вручили.
Бес, психарь, целитель. Свита хозяина предела. Любого хозяина, любого предела.
— То есть каждый сам за себя. Ни ты, ни она не поручитесь, что другой не привел лишенного в filii de terra , — резюмировала хранительница.
Момент, когда смысл сказанного дошел до Вадима, уловили все. Искра понимания отразилась в голубых глазах, чтобы тут же смениться гневом, от которого, казалось, загорелась каждая веснушка.
— Вы думаете, что не Алиска, а я или Тайка провели сюда этого урода с лапой? — Он угрожающе шагнул вперед, но не удержал равновесия и уцепился за спинку стула, эффект оказался смазан. — Следи за словами, охраняющая. Он мой брат.
— Пафос оставь для отца, — отмахнулся лишающий удачи. — Варлаам ведь его любимчик? Его забирают домой на каждые выходные, а тебя лишь по большим праздникам. Предпочтения хозяина Западных пределов очевидны. Ты объявлен наследником, средний принесен в жертву роду, но остался еще и младший.
— Точно. Не все же столь продвинуты, чтобы наследника на алтарь класть. Отец консервативен. — Усмешка парня вышла горькой. — Васька сейчас пирует с низшими, ему всяко лучше, чем здесь. — Он отвернулся. — Порадуйте отца, ему ваши сказки очень понравятся. — Слова не вязались с закушенной до крови губой и напряженным лицом.
— Ну хорошо, а если это Таисия? — Мила обернулась к злыдню.
— Еще глупее. Ей-то зачем? — без особого усердия возразил Видящий.
— Тебе хозяйский трон гарантировала, — влезла Пашка, — на место хозяйки Западных пределов метит.
Вадим засмеялся, стул качнулся.
— Ага, уже и свадебное платье купила, — он вытер глаза, — пусть так. Но никто не позволит Видящему взять на алтаре отпрыска Прекрасных. Ищите причину получше.
— Изволь, — Адаш сделал вид, что задумался, — месть подойдет?
— Кому?
— Тебе, брату, всем Видящим. Что она видела от вас еще пару лет назад? Насмешки, пинки и презрение.
— Да ну, — отмахнулся подросток, но как-то неуверенно, — мы мелкими были.
— Ты ей вместо зубной пасты, как все остальные, пентаграмму на затылке клеем нарисовал. Несмываемым. Ее налысо побрили. А теперь у вас любовь до гроба? — В глазах злыдня плескалась злость.
— Почему нет, — пожал плечами Вадим, — волосы же отросли.
Стукнула дверь. В целительский дом вернулся отправленный по следам молодой человек. Я убрала телефон и навострила уши.
— Шел не скрываясь, — кивнул парень в темных брюках на Вадима, — с полигона сразу сюда.
— От кого мне скрываться? — скривился подросток. — От тебя, что ли?
— Здесь была и девчонка, — не отреагировал на подначку вчерашний студент, — Таисия Мирная.
— Свидание, — протянула Пашка, — у постели умирающего братишки, а говорят, романтиков не осталось.
— Девушка дошла досюда, — указал на порог, — и закрылась.
— Пусть так, — Видящий повел плечами, разминая спину, — я-то тут при чем?
— Неужели не почувствовал любимую? — иронично заметила змея.
— Я не охотник и не пес, чтобы каждый угол обнюхивать. — Подросток огляделся, оперся рукой об пол и рывком поднялся, неуклюже взмахнул руками, но устоял.
Закрытие — способность, присущая тем, в ком течет кровь демона. Примитивную способность закрываться можно сравнить, например, с талантом шевелить ушами: либо есть, либо нет. Чем больше в тебе демонской крови, тем больше вероятность. Прямые наследники умеют закрываться все, более дальние родственники, изрядно разбавившие кровь, через одного.
Все оставляют следы, видимые и невидимые: запах, сломанные ветки, примятая трава, отпечатки ног на земле, рук на стене, двери, окне. Нечисть, обладающая развитым обонянием, слухом и зрением, способна взять любой след. Если он оставлен, значит, оставлен. В нашей тили-мили-тряндии есть создания, которые могут стать невидимыми для следопыта. Бесы и демоны. У первых нет тела, и нечем оставлять следы. Демоны же могут закрываться, создавать вокруг себя некую область, пространство, запирающее в себя звуки, запахи и отпечатки. Закрытого можно увидеть, он не становится невидимым. Можно закрыть глаза и наткнуться на него, он не становится неосязаемым. Но нельзя услышать — ни шагов, ни биения сердца, нельзя учуять — ни запаха тела, ни волос, ни дыхания. Пространство вокруг него не изменяется и не сохраняет следов его присутствия. Пойти по его следу невозможно. Но и отменить оставленные до закрытия следы демон не в силах, лишь убрать заклинанием. Но магия как музыка, будь готов, что ее могут услышать, в то время как шевелить ушами ты можешь совершенно бесшумно.
Все время находиться в закрытии — не вариант, попробуйте час шевелить ушами, уверяю, головная боль и усталость вам обеспечены.
Если Таисия закрылась и свернула шею сыну вестника, становится ясно, почему ее не услышал и не почувствовал целитель, в отличие от пришедшего в открытую Видящего. Настораживает не сам факт закрытия, а его несвоевременность. Если она шла убивать, озаботилась бы этим раньше, а не в последний момент. Или все вышло спонтанно? Осталось понять сущую безделицу: почему и зачем ей это вообще понадобилось.
— Где она? — Мила встала напротив подростка. — И не говори, что не знаешь, потому что Видящему я просто не поверю.
Есть магия, которая доступна всем демонам, собственно, она вся им доступна, а есть и такая, которой владеет один род. Видящие буквально могут видеть глазами тех, с кем соприкасались. Чем свежее и крепче контакт — годится как рукопожатие, так и секс, — тем ярче и четче картинка.
— Придется, — с нескрываемым удовольствием хмыкнул парень, — вы сами заблокировали мои способности.

Мы вышли на улицу. Веник был по-прежнему молчалив, несколько раз рассеянно потрогал повязку, к которой еще не привык. Пашка ругалась, целитель предложил ей глотнуть из обтянутой кожей фляжки, после этого ей вроде полегчало. Молодой подручный Адаша, спросив разрешения, тут же удалился. Мила осталась с Видящими во избежание, так сказать. Парней следовало сдать отцу в целости.
На нас смотрели. Мы вызывали смешанные чувства раздражения и любопытства. Компания учеников чуть младше того же Вадима устроилась в тени напротив крыльца. Несколько родителей, вдруг воспылавших любовью к архитектуре в общем и дому целителей в частности, бродили вокруг с умными лицами. Были такие, кто не притворялся, а спокойно уселся напротив распахнутых окон и внимал допросу демона. Чем не развлечение?
В этот момент в filii de terra постучали. Раздался не стук, а СТУК, от которого дрогнули земля и небо. Я почувствовала себя пуговицей в шкатулке, которую сильно встряхнули, а именно: столкнулась со злыднем, больно ударилась и упала на траву. Сбоку слышались возобновившиеся ругательства явиди. На ногах остался один падальщик.
Дети с визгом бросились врассыпную, причем половина, по-моему, кричала от восторга, а не от страха. Тряхнуло еще раз. Я вопреки всякой логике уцепилась за траву, словно один из толчков мог стряхнуть меня, да и всех остальных, с этого острова.
Первым пришел в себя седовласый. От дрожи земли перекосило оконную раму в доме целителей, во все стороны брызнуло стекло. Мужчина поднялся на ноги и резво взбежал по шатающемуся крыльцу. Я успела встать, когда в дверях показался Вадим, ноги держали его еще плохо, парень вцепился в перила, где и застал его очередной стук. Мир снова тряхнуло. В доме с грохотом что-то упало. Доски под пальцами парня разъехались в разные стороны, как гнилые зубы, перекладины встопорщились и завалились набок. Вадим полетел следом без единого звука.
— Невер, — простонала где-то за спиной Пашка.
— Алиса, — прошептала я, и тут же мысленно одернула себя. В отличие от Видящего, ее силу не блокировали, от обычного землетрясения Легенда зимы уйдет. Надеюсь. Размышления не мешали мне прикидывать наиболее короткий путь к третьему полигону.
С крыльца, вернее, с того, что от него осталось, спрыгнула хранительница. Браслеты горели так ярко, как никогда на моей памяти. Она задрала голову к голубому безмятежному небу и громко в облака крикнула:
— Довольно! Я услышала вас.
Следом за ней с осторожной неторопливостью показался целитель, на его руках изломанной куклой лежал Варлаам Видящий. К нему на помощь тут же кинулся злыдень и успевший принять вертикальное положение Вадим. Что-то у них там не получилось, и раненый боком упал на траву. Дыхание прервалось.
— Пошел прочь, — закричал на Адаша подросток, — от тебя одни беды! — Его голос сорвался на фальцет, он толкнул злыдня в корпус. Но парню не повезло, перестарался и сам же упал на брата, который разразился серией хрипов, сменившихся тишиной.
Лишающий удачи пожал плечами и отошел, вызывая невольное уважение. Он не прятался, не боялся и вместе с тем держал свою силу под контролем настолько, насколько это вообще возможно. Окружающие отделывались легким испугом. Не беды — так, их легкий отголосок. Стоит ему в сердцах пожелать тому же Видящему, например, «да провались ты со своим братом», и провалятся ведь.
— Не похоже это на самое безопасное место, — протянула змея, приподнимаясь на хвосте.
— Именно так, — резко обернулась Мила. — Иначе они уже вломились бы сюда, а не стучали, прося прохода.
— Кого черти принесли? — нахмурился целитель. — Кто, во имя высших, так стучит?
— Отец, — выкрикнул Вадим, — быстрее, мой брат умирает. Будь это я, было бы легче, но Варлаама он вам не простит.
— Демоны, — подтвердила хранительница, — они могут стучать, но не могут войти.
Девушка задрала голову. Жест отдавал странной неправильностью, когда ищут демонов, смотрят обычно не туда.
— Прошу. — Браслеты полыхнули.
Магия охраняющей хлынула в воздух. Земля детей появилась в мире, налились силой уводящие в неизвестность переходы, ожили стежки, и остров безопасности вернулся и был готов в любую минуту укрыть тех, кому грозит опасность.
Они вышли из-за учебных корпусов. Двое мужчин: один высокий, другой среднего роста, один нарочито мускулистый, второй худощавый, особенно на фоне спутника. Один в костюме, другой в брюках и пуловере. Один красноволосый, другой седой до белизны. Видящий и Седой. Хищники вышли на улицы — мышам самое время забиться в норы.
Никто не задумался, что они здесь делают. С чего поспешили на землю детей? Сколько бы шпионов у них ни было, магия filii de terra едина для всех. Никто не мог ни войти, ни выйти, ни передать послание, ни позвонить. Земля детей была закрыта. И тем не менее они были здесь.

Видящий выделил главное — своих сыновей, дрожащего от злости Вадима и Варлаама, похожего на добычу хищника, которую тот недодрал. Раны младшего кровоточили, а дыхание взяло очередной перерыв. Старший застыл над ним скорбным памятником. Хозяин Западных пределов не стал тратить время ни на выяснение подробностей, ни на разговоры, присел рядом, не боясь испортить костюм, ухватил Вадима за руку и деловито одним движением вспорол тому запястье ногтем большого пальца. В открытые раны неподвижного мальчишки полилась густая темная кровь Вадима.
— Концентрируй силу, — скомандовал демон, — и тогда твой брат продержится еще несколько минут. Таким слабым он не был даже в момент рождения.
Вадим зажмурился, а когда открыл глаза, радужку заволокло белесой пеленой. Я такую видела у старой собаки, ослепшей от катаракты.
Все стояли и смотрели: и Мила, и Адаш, и седовласый Матвей, и Веник, и те, кто после землетрясения разбегался в разные стороны, и даже я. Мы были беспомощны. Бессильны были и демоны. Все на поляне перед целительским домом знали это.
— Что с противоядием? — спросил огневолосый.
— Его нет, — ответила хранительница.
Если бы дело происходило не в filii de terra , мы были бы уже мертвы за одно то, что не могли помочь.
Видящий ничего не сказал, всматриваясь в лицо замершего на кромке смерти сына. На лбу и вокруг губ мужчины залегли складки.
— Возможно, я могу помочь, — от ледяного голоса я вздрогнула.
— Что предлагаешь, Кир?
— Универсальный регенерент.
— Кровь новорожденного, — Видящий закрыл глаза, — не успеем. Будь у меня хотя бы час, и кровь сотни детей была бы здесь вместе с упаковкой.
— Думаю, хватит и одного. — Седой повернулся к нам и скомандовал: — Павла!
— Хозяин, — от ее подвывания у меня в животе похолодело, а может, от того, что я поняла, что они намерены сделать, в filii de terra  имелся один новорожденный. — Я прошу… я умоляю… — Хвост сжался, вся змея стала какой-то маленькой и жалкой.
— Проси чего хочешь, — бросил Видящий, — любое желание.
— Своих слуг, Виктор, я караю и награждаю сам, — отрезал Кирилл, — бегом, Павла! Или я сделаю это сам!
— Ни один ребенок в filii de terra  не пострадает, — сделала решительный шаг вперед хранительница.
— Скажи об этом ему, — рыкнул огневолосый.
Пелена в глазах Вадима потускнела, они вернулись к цвету голубого неба.
— Слабак, — равнодушно высказался Виктор и оттолкнул руку сына.
Оправдываться недавней блокировкой силы тот не стал. Судя по всему, Видящий был из тех, кому нужен результат, а не слова. Мужчина отогнул манжету и прошелся когтями по своему запястью, глаза заволокло пеленой, поток крови возобновился.
— Пятнадцать минут, — сказал демон, — больше он не выдержит, тело уже начало окукливаться.
— Павла! Выполнять! — повторил приказ Седой.
— Как прикажете, повелитель, — глухо ответила явидь и, развернувшись на хвосте, поползла прочь.
Вряд ли кто обратил внимание на мое отсутствие, но, даже будь это не так, меня бы это не остановило.
Я побежала следом. Змея передвигалась через силу, отчаянными рывками, заставляя себя преодолеть метр за метром. Каждое движение отражалось болью на лице, движение, сокращающее жизнь сына. Но она шла, и конец пути этого был близок. Когда поляна скрылась за деревьями, а впереди замаячил низкий домик яслей, где еще утром мы оставили змееныша, я повисла у Пашки на шее и торопливо зашептала:
— Земля детей открыта. Берем Невера и уходим.
На одно безумное, наполненное надеждой мгновение мне показалось, что она согласится, а в следующее явидь легко повела плечами, сбрасывая с себя мои руки. Без силы и злобы, просто мимоходом. Есть множество вещей в нашей тили-мили-тряндии, которые я никогда не пойму: когда от тебя требуют убить своего ребенка, чтобы жил другой, и ты выполняешь приказ. Хотя у людей, если вспомнить Библию, не лучше.
Через три минуты Пашка стояла перед дверьми, выкрашенными ярко-желтой веселенькой краской. Дети, игравшие здесь на площадке несколькими часами ранее, попрятались. Я смотрела в ее напряженную спину и, видя, что она медлит, мысленно взмолилась ко всем, кто мог услышать: святым, высшим и низшим, к давно ушедшим и к тем, кого никогда не существовало. Но они не услышали. Плечи явиди поникли, она перестала бороться даже с собой.
Нож привычной тяжестью лег в ладонь. Пронзило острое чувство сожаления, что это не серебро. Уши явиди шевельнулись, кончик хвоста свился в колечко. Ни мысли, ни действия не остались незамеченными.
Змея рывком втянула тело в дверной проем, когда я еще только ступила на первую, сломанную мною же ступеньку крыльца.
Время Видящего замерло, в любую секунду любая соломинка могла склонить чашу весов в ту или другую сторону. Время Невера неслось вскачь прямо к обрыву.
У Видящего осталось минут десять, и ей следовало поторопиться… или притормозить.
Но нас опередили. Когда я вошла в комнату, явидь, замерев посреди комнаты с детскими кроватками, глухо рычала. Не на меня. Чем я и не преминула воспользоваться, приставив нож к шее. Чешуя была холодной: ни пульса, ни тепла, кожа напоминала камень.
Пашка даже не заметила этого, потому как Невер больше не спал в кроватке, а лежал на руках у незнакомца и, судя по звукам, очень радовался этому обстоятельству. Молодой парень высокого роста, крепкого телосложения. Длинные русые волосы, перехваченные у основания шеи резинкой, спускались чуть ниже плеч. Он был постарше Вадима, лет шестнадцать — семнадцать, наверняка завтрашний выпускник. Что такому делать в яслях, тем более с Невером на руках?
Пашка задрожала. Логике ее поведение не поддавалось. Учитывая то, зачем она пришла, зачем ее послали, желание защищать змееныша выглядело не к месту. Тем не менее она была готова броситься на незнакомца и разорвать его на тысячу частей за одно прикосновение к сыну.
Хранительница, верная своему предназначению, появилась между ними.
— Нет, — Мила подняла ладонь, останавливая явидь.
Парень рассмеялся и поднял голову. Пашка подавилась рычанием. На нас смотрел целитель. Лет на двадцать пять моложе, с чуть более длинными волосами и узким подбородком, придающим ему лукавый вид, но один в один с зелеными глазами, в которых плясали золотые искорки любопытства, у Константина они давно уже сменились презрением.
— Мне он нравится, — незнакомец легонько подкинул змееныша на руке, и тот весело булькнул, — я Мартын. Представляете, он назвал меня Мартын. Братишке повезло больше.
— Отдай, — рыкнула Пашка, двинувшись вперед.
Я ударила в спину. Этот мир быстро отучает от рыцарских поступков и примиряет с необходимостью бить из-за угла, особенно когда ты слаб. Нож звякнул о чешую, как о железную кольчугу, никто, кроме меня, не обратил на это внимания, сталь спасовала против чешуи с разгромным счетом. Я же так и осталась стоять с лезвием в руках.
Восемь минут, и кровь станет бесполезна. Из вечного сна Видящего выведет только противоядие. Поэтому они и торопились, пока был шанс, пока он не заснул.
Навстречу явиди, зеркально повторяя ее движение, шагнула Мила и повторила:
— Нет.
— Можно подождать, — предложила я, — парень уснет, не будет смысла калечить Невера. Мы просто не успеем, пусть ищут противоядие. Семь минут, Пашка, и все.
Мартын перекинул змееныша с одной руки на другую, к вящему восторгу последнего, и показал мне большой палец.
— Хороший план, но в этом нет нужды, — жизнерадостно заявил он, убирая свободную руку за спину, чтобы достать оттуда обычную пластиковую пол-литровую бутылку из-под лимонада. Вместо сладкого напитка в ней масляно бултыхалась красная жидкость. Кровь. — Регенерент. Отец передал. Еще теплая.
Опять это странное чувство опережения, будто не мы управляли событиями, а они нами. Мила нахмурилась. Явидь вытянула дрогнувшие лапы, но сын целителя играючи отдернул свою.
— С одним условием. Когда сие уважаемое заведение даст мне пинка под… пардон, путевку в жизнь и я вернусь к отцу, вы, — он указал на змею, жидкость в бутылке мягко плеснулась, — выгоните меня из дома, как злая мачеха! Отцу наврем, что я к вам грязно и гнусно приставал. — Мартын состроил жалобную физиономию. — Я хочу посмотреть мир, а не тухнуть в Юкове.
Пашка как-то разом обмякла, чешуя стала бледнеть, и скоро в комнате стояла изящная босоногая девушка, которая была ниже пасынка на целую голову.
— Выгонять из дома детей как раз в традициях моего рода. Так что с удовольствием!
— Взаимно.
Бутыль оказалась у девушки. Пять минут.
Пашка повернулась, попросив меня:
— Собери, пожалуйста, Невера. Не хочу здесь оставаться, — и быстрым шагом покинула ясли.
Словно и не было в моих руках ножа, словно не я минуту назад пробовала на прочность ее чешую.
Мила шумно выдохнула и пообещала:
— Я закрою filii de terra для хищников. Никаких зверей даже в качестве домашних любимцев и лишенных в качестве оружия.
— Поздновато, — не удержалась от укора я, — это надо было сделать сразу.
Хранительница закрыла глаза, прижав руки к груди неловким движением, будто шрамы до сих пор причиняли ей боль. Хотя почему «будто»?
— Она знает это. — Мартын положил Невера обратно. — Filii de terra наказывает ее болью. И предупреждает: желания человека Милы не должны стоять выше безопасности детей.
— Я хотела поймать того, кто поступил со мной так! — Она закрыла лицо руками. — Поэтому и оставила возможность прохода для лишенного, он должен был вывести на убийцу.
— Ошибешься еще раз, и раны откроются. Сожалею, — пояснил молодой человек.
Хранительница опустила руки и, вымученно улыбнувшись, растаяла в воздухе.
Парень чуть задержался в дверях.
— Отец велел еще кое-что передать, — веселость слетела с лица, и он стал еще больше походить на Константина, — не возвращайтесь. Понятно?
— Но?
— Я не знаю подробностей. Не дорос. Просто повторяю, — он вернул безмятежную улыбку, — как попугай. Что с такого возьмешь? — кинул последний взгляд через плечо на Невера и вышел на улицу.
Время вышло.

Змееныш был тяжелым, но маленьким, моих скромных человеческих способностей хватало, чтобы нести его в рюкзаке. В отличие от явиди я прикрепила его на живот, а не на спину. Это был долгий день, и заканчивать его в filii de terra  я не имела ни малейшего желания. Я зашагала по дорожке в сторону полигонов. Было у меня там одно важное дело. На этот раз я хотела сказать дочери до свидания. Ну и, может, немножко потрепать за ухо. А может, и не немножко.
Я дошла до забора с накинутой маскировочной сетью и уже примерялась, как бы половчее перелезть, когда меня окликнули.
— Мам, — гибкая фигурка перескочила через ограждение.
Алиска подошла ближе, украдкой посмотрела на змееныша и вздохнула. В последний раз я столько вины в глазах видела, когда, открывая банку с какао, она немного не рассчитала силу и рассыпала порошок по всем горизонтальным поверхностям в комнате: кровати, письменному столу, кошке, ее лежанке, свежевыглаженному белью. Зачем понадобилось тащить какао в комнату, моя дочь объяснить не могла, но со всем своим рвением кинулась исправлять ситуацию до прихода родителей, втирая коричневый порошок мокрой тряпкой в подушки, простыни, книги, кошку. Помню, я ругалась, а Кирилл смеялся. Святые, как он смеялся! Это воспоминание одно их тех, что будут согревать меня до конца жизни.
Алиса почесала Невера под подбородком, тот разок шикнул, для приличия махнул хвостом, а потом довольно прищурился.
— Зачем вам это все понадобилось, скажи на милость? — спросила я, облокачиваясь на деревянный забор.
— Давно знаешь? — еще больше поникла Алиса.
— С того момента, как ты мне подмигнула, там, — я кивнула, — над порезанным и давящимся кровью парнем.
— Угу. — Она не подняла головы.
— Лишенного привела ты. Со взрослым земля детей зверя бы не пустила, только с ребенком в качестве питомца. Но отец не назвал тебе цели, так ведь? — Она не ответила, но я и не нуждалась. — Не зря же он вызывал вас накануне. Кирилл и совпадение — вещи несовместимые. Дело не в просьбе явиди и посвящении, они удачно подвернулись, не будь Невера, был бы другой новорожденный.
Она ничего не ответила, рука, трепавшая змееныша, упала. Воздух наполнился тягучим, как кисель, ожиданием. Нехорошим ожиданием. Обреченным. Так ждешь конца и заранее готовишь себя к неудаче. Нам обеим придется выпить горькое лекарство до капли и молиться, чтобы оно помогло.
— Вас встретили, кто-то, принесший вещь Видящего, так? Вы рисковали, убирая следы, — я коснулась льняных волос, — ты была закрыта, а Угрим и тот третий нет. Это было нагло, на глазах у всех. Там, на прогалине, магию применял один человек, стоит подумать об этом, и все становится на свои места. — Белесые прядки качнулись, змееныш жизнерадостно булькнул, вытянул лапку и попытался поймать одну из них. — Я не разбираюсь в магии, но о двойных заклинаниях слышала. Остановить кровь, труп Видящего вам не нужен, и убрать следы у тела, заморозить лишенного и подчистить рядом с исполнителем. Все были слишком ошарашены, чтобы прислушаться к его магии, да и зачем, когда результат виден всем. Знал бы Адаш, как близко он был к правде…
— Мам, — попросила Алиска, — давай уж сразу к главному.
— Ты не сидела на полигоне под присмотром Угрима.
— Ну-у, почти не сидела. — Она ухватилась за верхушку забора.
— Тимур.
Имя упало меж нами, как камень. Мало созданий в этом мире, по ту и по эту его сторону, видевших страх на лице Легенды зимы. Страх и решимость.
— Ты свернула ему шею, — добавила я.
— И что? — Дочь дернула плечом. — А надо было пожалеть? — Она подняла голову и посмотрела мне в глаза. — Он хотел убить тебя. Остальное не имеет значения.
— Ты слышала наш разговор, — поняла я.
Она не ответила. Напряженная поза, вызывающий взгляд. От моего ответа будет зависеть многое, если не все. Алиска, будь ты хоть трижды дочерью демона, все равно остаешься подростком, неуверенным, вызывающим, бесстрашным и неосторожным, старающимся доказать всем остальным, что уже взрослая.
Я не стала ничего говорить, притянула ее к себе и зарылась лицом в волосы. Моя дочь не человек, моя дочь — хищник, убийца. Но она моя! Точка. Обсуждать больше нечего. Я принимаю ее такой, какая она есть. Я вступаю на эту дорогу с открытыми глазами и жаловаться на последствия не буду.
— Тебя не видели? — обеспокоенно спросила я.
— Тайка видела, — вызов в голосе сменился радостью, — но эта тетёха так перепугалась, что сбежала с острова детей. Получилось лучше, чем мы планировали, отцу она пока нужна живая. — Алиса отстранилась, вгляделась в мое лицо с подозрением, и тень недоверия отразилась в ее глазах. — Отец сказал: ты не выдержишь. Исчезнешь или отвернешься. Не потому, что не любишь, а потому, что не сможешь так жить. Он говорил, чтобы я была готова…
— Твой отец мужчина, — кивнула я, — умный, нет, умнейший из всех, кого я знаю, но… — Я хмыкнула и, в свою очередь, спросила: — Ты бы отвернулась от меня? Я же слабый человек.
— Не-а, — она сморщила нос.
— Я знаю, кто ты. Я еще буду ругать тебя и злиться, радоваться вместе с тобой. Это нормально. Я твоя мать, и никакими умными фразами твой отец этого не изменит. Ты моя Легенда зимы, что бы это ни значило. — Я прижала ее к себе, Невер протестующее пискнул.
— Я помогаю отцу, — она потерлась головой о мое плечо, — и мне это нравится, — она отстранилась, и частичка прежней вины вернулась в глаза, — нравится притворяться, лгать, подталкивать. Тайка злилась на Вадима, и уговорить ее притвориться влюбленной ради мести не составило труда, подать идею свидания на озере в то утро, когда все будут заняты на посвящении, подтолкнуть их в нужное время в нужное место.
— Будь осторожна, — я сжала ее руки, — она знает, кто ее подставил.
Алиса кивнула, без всякой бравады, медленно и серьезно.
— Видящий очнулся? Кровь подействовала? — спросила я, полагая, что одного врага в лице родственницы Прекрасного демона моей дочери хватит и новыми обзаводиться рановато.
— Противоядие, — поправила Алиса, — смешанное с кровью. Жив. Демоны — создания трудноубиваемые.
Змееныш булькнул и завозился в рюкзаке.
— Кирилл заполучил в должники бывшего врага, а это дорогого стоит. — Я положила руку на чешуйчатую головку, успокаивая. — Что нам ждать от жизни дальше?
— Твои друзья идут, — ушла от ответа Алиска, крепко обняла меня вместе с Невером и попросила: — Держись, мама!
Я смотрела ей вслед, пока ближайшая постройка не скрыла от меня стройную фигурку с белой косой.
— Ты тоже держись, Алиска.
Filii de terra  всегда было островком безопасности, всегда останавливало убийц, всегда защищало малышей, хранило наше будущее. Охраняло от жестокости мира и взрослых. Но его магия не учитывала, что рано или поздно мы сделаем убийц из собственных детей.

2
Бездомные

Мы вынырнули ранним вечером. Я прекрасно помнила слова целителя, переданные через старшего сына, но кое-что мешало принять «добрый совет». В Юкове остался человек, за которого я несла ответственность. Константину стоило выражаться более определенно. Неясная и отдаленная угроза настораживала, но не пугала. Своим спутникам я не сказала о предупреждении ни слова. Я была из тех людей, которым надо один раз увидеть, чем сто раз услышать.
В нашей тили-мили-тряндии начало темнеть, тогда как у людей стояла глубокая ночь. К Юкову подошли примерно часов через шесть по внешнему времени и меньше чем через час по внутреннему. Мы повторили мой путь того дня, когда я чуть не загнулась в переходе, пересекли около двадцати километров по бездорожью человеческого мира, в темноте, изредка подсвечиваемой луной, когда ветер разгонял осенние тучи. Контраст по сравнению с вечным летом filii de terra  был разительным.
Мы вынырнули дважды: первый — с самой глубины мира, с острова детей на крестовую стежку Бесова, второй — оттуда, из нашей тили-мили-тряндии в мир людей. Кувырки из мира в мир оставили неприятные ощущения головной боли и ломоты в костях. Радовало то, что, если я все же сломаюсь на третьем, будет кому вытащить. Да и потом, последний переход ведет в Юково, одно это придает сил.
Темнота позволила явиди не менять обличья и, слившись с миром черной чешуей, скользить среди деревьев и кустов, иногда меж них мелькали горящие медью глаза. Говорили мало, произошедшее на острове оставило у всех разные и неоднозначные впечатления. Мы с Веником оставили там что-то очень дорогое, а Пашка была рада, что ее ценность восседает в рюкзаке за спиной. Ночью Невер предпочитал бодрствовать, из тьмы на нас смотрела насыщенная зелень двойных вертикальных зрачков.
До Юкова мы не дошли. Пашка насторожила уши, Веник замер, предупреждающе подняв руку, даже змееныш сжался, не издавая ни звука. В отличие от спутников я ничего не видела и весь путь держалась за падальщиком след в след, который даже одним глазом видел больше, чем я двумя. Когда выдерживать темп становилось не по силам, он тут же замедлялся, давая мне время отдохнуть. Я каждый раз благодарила святых за то, что нечисть не нуждалась в словах.
Замерев, я вглядывалась в ночную тьму, глаза различали очертания веток и стволов, луна как раз скрылась за тучами.
Ни звука, ни движения. Мы были здесь одни. Или так казалось.
— Пахнет кровью, — прошептал гробокопатель, — не свежак. Выпустили не менее пяти часов назад.
В это время мы как раз вынырнули из Бесова к людям и взяли юго-западное направление.
Веник присел, ссутулился, тряхнул головой и по-звериному скользнул вперед, лишь белая повязка выдавала его движения в темноте. Змея прошуршала следом. Я не торопилась, не собираясь соперничать с нечистью.
Первое тело мы нашли на дороге, когда до границы перехода оставалось не более километра. Я почувствовала, как в груди поворачивается что-то острое, что-то, заставляющее меня дрожать.
Я предвкушала кружку горячего чая, бутерброд, теплый душ и мягкую кровать. Свою постель в спальне, обклеенной вырезками пейзажей из туристических каталогов, проклятой иконой в углу под потолком с темными балками. Вместо этого осторожные шаги, жесты и мертвое тело на старой грунтовке.
Я становлюсь черствее, но то, что убитый не человек, задранный забавы ради кем-то из наших, скорее напугало, чем утешило. Лучше бы случайная жертва, да простят меня святые. Луна вынырнула из-за рваного края тучи, тускло освещая часть дороги. Мужчина в спортивном костюме лежал на боку. Пять страшных длинных ран шли от лба и заканчивались на середине грудной клетки. Над остывшей и свернувшейся кровью вились мошкара и мухи.
— Чумной Петр, — кивнула Пашка.
Я знакома отнюдь не со всеми в Юкове лично и здороваюсь не с каждым встречным, и каждый встречный тоже не спешит протягивать руку, но лица и морды успели примелькаться.
Чумного Петра, разносчика из рода моров, я видела не раз. Людей он не ел, этим и запомнился. Он предпочитал наблюдать, как они умирают от болезни и смаковать симптомы. На этой почве он одно время сотрудничал с черным целителем. Петра очень расстраивало, что сейчас из заразившихся от чумы умирает каждый десятый, а не выживает каждый сотый, как в Общую эпоху, еще называемую подаренным временем.
Следующий труп лежал метров через двадцать. Молодая обнаженная девушка. Очень красивая, по крайней мере, тело, так как головы на причитающемся месте не было.
— Ариша, — верхняя губа Веника задралась, обнажая желтоватые клыки, — ее я узнаю с закрытыми глазами.
О единственном на ближайшие десять стежек суккубе я слышала: слава святым, в силу ее природы интересовалась она исключительно мужчинами.
Еще два тела через десять шагов. Горячий комок шевельнулся в груди, когда я видела знакомые и незнакомые лица. Соседи, враги, друзья. Гробокопатель скалился и принюхивался, теребил повязку. Пашка была более эмоциональна, хвост метался из стороны в сторону, чешуйки стояли дыбом, ноздри раздувались, движения стали размытыми. Змееныш, чувствуя состояние матери, сидел тише воды, ниже травы. Я не видела в темноте, но непонятно откуда знала, что он свился в комочек, прижимая ушки к голове, прикрывая светящиеся в темноте глаза.
Тишина, горячий комок в груди и мертвецы.
Но даже тогда я не пожалела, что ослушалась целителя. Я забыла о его словах и не вспоминала еще долго.
Первое тело одного из напавших на стежку мы нашли чуть в стороне, голые ноги скрывались в кустах на обочине. Очень характерное, надо сказать, тело. Не так давно другой, но точно такой же обнаженный мужчина с лапой вместо руки и ядом на когтях уже нападал. Пашка приподняла гротескно увеличенную кисть, принюхалась и кивнула.
Лишенный схватился с кем-то, вскрывшим ему грудную клетку, и превратил органы в кашу. Будь он сотни раз хищником, человеку с такими повреждениями не выжить. Рядом, раскинув руки в стороны, лежал мужчина. Нижняя его часть отсутствовала. Но мне и верхней хватило за глаза. Седая шевелюра, застывшие глаза, мозолистые руки старого книгочея, строившего в моем доме лестницу. Борис. Комок в груди стал почти осязаемым.
Я сглотнула горечь и подняла голову, всматриваясь во мрак. Там, впереди, с минуты на минуту должна ожить стежка, всколыхнется туман non sit tempus , а в животе совьет тугой узел тревога. Хотя куда уж туже.
С земли метрах в пятидесяти дальше по дороге поднялись белые огоньки. Нет, не огоньки. Глаза. Одна пара, вторая, третья. Там, где до входа на стежку оставалось не более трехсот метров, кто-то был. Кто-то почти невидимый в темноте, кто-то, сотканный из теней.
— Гархи! — рыкнул падальщик, содрал надоевшие бинты и отбросил их в сторону. Рана выглядела страшненько, но тут некого пугать или очаровывать.
Я прикусила губу. Мне не доводилось встречаться с этими тварями, созданными с помощью магии и для убийства магов, но уж страшных рассказов наслушалась по самую макушку. Да что в нашем глухом Юкове произошло? Лишенные разума и тени, орудия убийства, а не случайные хищники.
Трио белых потусторонних глаз выстроились в линию на дороге. Я прижала руки к огненному шару на груди, пальцы наткнулись на кругляшок монеты. Огонь был настоящим, а не эфемерным ощущением. Металл раскалился настолько, что я удивилась, как кожа еще не пошла волдырями. Пальцы сжали амулет. За спинами у гарх что-то колыхнулось, сухой запах горячего песка ударил в ноздри. Мелкие частицы пылевого смерча висели в воздухе, находясь в постоянном движении, мчались, сталкиваясь и рассыпаясь в прах, чтобы тут же собраться и взлететь. Защитный периметр! Они активировали заклинание.
Нападение наверняка было внезапным, наши понесли потери, но смогли отступить за периметр. Значит, все опоры до сих пор живы, а нам достался сюрприз.
— Назад — скомандовала Пашка, щелкнув хвостом. — Недобитки или ловчие ямы?
Веник зарычал. Ответа мы не знали. Одно дело схватиться с выжившими после атаки на стежку, другое — напороться на ловушку, оставленную для припозднившихся путников. В хрониках эпохи Истребления, во времена, которые проклинают, таких секретов вокруг стежек могли поставить не один и не два, да и вылезти из них могло что-то похуже.
Гархи не торопились. Поджарые звериные силуэты, неторопливые шаги, одна из теней совсем по-собачьи поджала лапу и наклонила голову. Звуков они не издавали, не могли.
— Справимся? — спрашивает гробокопатель с сомнением, вставая рядом. — Положим, от двоих отобьемся. А она? — кивок в мою сторону.
«А она нет», — чуть не ответила я, даже учитывая нож и стилет.
Был вариант. Я чувствовала его кончиками пальцев, сжимающих амулет. Он был готов в любой момент провести меня сквозь хаос песчаного смерча, окружившего Юково. Меня и тех, кто со мной: Веника, Пашку, Невера и… трех теней-убийц. Сомневаюсь, что гархи вежливо подождут, пока мы минуем переход, делая вид, что наша встреча была ошибкой. Тут уже есть такие, кто заплатил за безопасность остальных очень дорого, там, чуть раньше на дороге валяются, никуда больше не торопятся и звездное небо рассматривают.
— Варианты? — Веник напрягся, тени сделали еще несколько шагов вперед.
— Уходим. — Явидь собралась, как пружина.
У нечисти время, прошедшее с момента принятия решения до его осуществления, измеряется не секундами, не ударами сердца, а чем-то мимолетным и стремительным. У них так много и так мало времени на самом деле. Я не успела выпустить из пальцев амулет, как ноги потеряли опору. Луна ушла за тучи, и нас накрыла темнота. Спустя мгновение я осознала, что мужчина держит меня на руках и бежит. Бежит назад, прочь от перехода, прочь от такого близкого и далекого дома.
Я вцепилась гробокопателю в шею, молясь про себя, чтобы ему не пришла в голову идея бросить балласт и, пока гархи радуются столь щедрому подарку, получить фору. И чтобы тени оказались хоть немного медленней падальщика.
Не оказались.
Зашипела явидь. Веник вскрикнул. В следующую секунду я ударилась боком об землю, выставленная вперед рука хрустнула, как сухая ветка, боль желтой вспышкой ослепила мгновением позже.
Взвыв, я перекатилась на спину, села, прижала запястье к груди и стала раскачиваться из стороны в сторону, монотонность движений помогала унять боль. Небо расщедрилось, осветив лунным светом грунтовку. Увиденное заставило меня застонать, но уже не из-за руки: если ничего не предпринять, болеть вскоре станет нечему.
Падальщик упал не просто так, одна из гарх, оказавшись быстрее товарок, в прыжке дотянулась до мужчины. Острые когти оставили на его спине три глубокие борозды, тут же наполнившиеся кровью. Прежде чем упасть, гробокопатель отшвырнул меня в сторону. На ногах, точнее хвосте, осталась лишь Пашка. Змея с ходу смела тварь, намеревавшуюся повеселиться на спине падальщика, и тень гротескно уродливой собаки без единого звука улетела в темноту. Зато подоспела та пара, что бежала следом. Гархи налетели на явидь, свиваясь в единый шипящий клубок, брызнула кровь.
С тихим рычанием, несмотря на раны, стал подниматься гробокопатель, следующую тень Пашка швырнула прямо к нему. Тварь приземлилась в полуметре от Веника, встав на широкие, как чайные блюдца, лапы. Пронзительно заверещал Невер. Поверх моей собственной боли наложилась чужая, не менее настоящая.
Падальщик прыгнул на спину тени. Подвижно и гибко, не обращая внимания на раны и капающую кровь, по-звериному беспощадно.
Это была неправильная драка. Драка между зверями. В полном молчании. Я увидела, как быстро слетает с нечисти налет цивилизации и просыпаются инстинкты, как эпохи общей истории отмотались назад. На моих глазах Веник впился клыками твари в холку и стал драть ее. Лицо превратилось в морду, перекошенную из-за отсутствующего глаза и ярости, пылавшей в уцелевшем. Другой твари Пашка сломала уже не одну кость, сжимая мускулистым хвостом. Невер пищал отрывистыми хныкающими звуками. Гархи молчали, даже когда падальщик вырвал зубами кусок плоти из загривка.
Я всхлипнула, баюкая руку, выдохнула, сцепила зубы и замерла, поджав под себя ноги. Из тьмы на меня смотрела пара светящихся белым зрачков, с каждой секундой становившаяся все ближе и ближе. Первая тень, оставившая отметины на спине Веника и отброшенная змеей в темноту, решила не пропускать веселье. Тварь возвращалась, обещая сделать ближайшие минуты незабываемыми.
Удар змеи не прошел для нее даром, движения гархи стали немного ломаными. Судя по всему, подранок шел по мою душу.
Шипение явиди оборвалось, сменившись кровожадным рыком. Я стала отползать назад. Пашка как раз сломала тени позвоночник, Веник продолжал подминать под себя тварь, вгрызаясь уже в затылок. А потом мне стало не до взглядов по сторонам.
Охотничий нож в левую руку, сломанную правую прижимаю к телу. Молюсь и надеюсь, что Николаю Юрьевичу удалось вбить меня хоть что-то полезное. У меня несколько секунд. Бой будет коротким. Встать не успею. Максимум два-три удара без перехватов, все с левой прямым хватом, без стоек и синхронизации с ногами, с низкой позиции. У твари нет ножа, лишь когти и зубы, но по сравнению с ней я муха, залипшая в сиропе. В бою неподвижность — это смерть.
Варианты промелькнули в голове за долю секунды. Подпустить ближе, ударить в живот, возвратным движением вспарывая брюхо. Два минуса: никто не гарантирует, что тварь умрет, ее товарки живучие. И главное, слишком близко от моего горла окажутся ее зубы, одно движение — и меня нет. Или припасть к земле, уходя с линии атаки, режущий удар под пасть, вскрывающий горло.
На этом время и варианты кончились. Гарха вышла на длину прыжка и атаковала, из-за раны, чуть потеряв в силе и стремительности. Я нырнула вниз, лезвие прошло по толстой шкуре, перечеркивая шею твари. Ни крови, ни какой-либо реакции. Кожа разошлась под ударом ножа, плоть рвалась от зубов гробокопателя, трещали кости от силы змеи, но звери отказывались умирать.
Я перекатилась по земле, не удержавшись от стона, когда вес пришелся на правую сторону. Гарха тяжело приземлилась на три лапы и мгновенно развернулась. Все, мне конец.
Закричала Пашка, громко, неистово, первобытно. И победно.
— Глаза! — выкрикнула она. — Гасите белый огонь!
Я начала приподниматься. Гарха атаковала. Тварь ринулась ко мне, припав к земле и раскрыв пасть. Прямой выпад — удар в морду, нож, царапнув по кости, вспорол темную кожу и ушел в сторону чуть ниже уха. Я вложила слишком много силы, прямой динамичный удар, почти бросок, лезвие вырвалось из пальцев и улетело в темноту. Черная морда с громадными клыками слишком близко. «Потеря дистанции», — сказал в голове голос Николя Петровича. Левой рукой я вцепилась в ухо, правой основанием ладони ударила по носу и заорала от боли. Зубы сомкнулись в пяти сантиметрах от лица. Гарха отвела голову и ринулась снова. Я успела закрыться рукой. Зубы вспороли правую ладонь до запястья не встречая сопротивления. Я подавилась криком, упираясь левой рукой в морду и понимая, что тень не остановить, сдернула стилет, оружие одного последнего удара. Металл вошел в плоть. Гарха подмяла меня под себя. Сердце в ожидании конца колотилось с такой силой, что слышно наверняка в Юкове. Секунды промедления тени — подаренные мгновения жизни для меня. Гарха не шевелилась, горящие белым огнем глаза погасли, из левой глазницы торчало трехгранное лезвие.
Я всхлипнула, истерично дергая ногами и рукой, спихивая с себя тяжелое неподвижное тело. Бой занял секунд тридцать, показавшихся мне тремя годами. Святые, вместо дыхания какие-то хрипы. Я рухнула на дорогу, позволив себе несколько секунд ни о чем не думать.
Когда я нашла в себе силы неуклюже встать, змея стаскивала темное тело с неподвижного падальщика. Сердце пропустило удар, Веник был залит кровью.
— Он жив, — уловила мое волнение явидь.
На мужчине живого места не было. Гарха выглядела еще хуже, не мудрствуя, гробокопатель отгрыз ей глаз вместе с частью черепа, белесые края которого бесстыдно выглядывали из раны. Я знала, что он зверь, теперь знала, до какой степени.
Напавшая на Пашку тварь лежала чуть поодаль, в неестественной позе с перебитым хребтом и перекрученными многократно сломанными конечностями. Вывернутая в обратную сторону морда смотрела на нас пустыми кровоточащими глазницами. Змея могла похвастаться глубокими царапинами вдоль и поперек хвоста, судя по всему, не причинявшими ей особого беспокойства.
— Прекрати скулить! — рявкнула явидь, снимая рюкзак.
Я села рядом с Веником, зажала рану на ладони и усилием воли заставила себя успокоиться. Явидь вытащила из переноски Невера, он тихонько пискнул и задрожал. На кончике упитанного хвостика алела широкая, в пол-ладони ссадина, чешуйки беспорядочно встопорщились, меж ними выступила кровь. Пашка издала сосущий звук и плюнула на ранку густой, как желе, слизью. Змееныш тут же затих, пальцы с треугольными когтями с любовью стали втирать «лекарство» в чешую.
Я стиснула зубы и склонилась к неподвижному гробокопателю. Кровь уже остановилась, но раны выглядели устрашающе.
— Он умрет? — спросила я.
— Не знаю, — ответила змея и, подумав, добавила: — Вряд ли. Заложенная душа не позволит.

Костра не разводили, нечем было: ни спичек, ни зажигалки, да и опасались привлечь внимание. Посаженный в рюкзак Невер долго возился и никак не мог заснуть. Змееныш был голоден. Детская смесь, даже будь она у нас, тут не помогла бы. Нелюдей вскармливают кровью. Желательно свежей. Желательно человеческой, но сошла бы и звериная. Жаль, что звери со всей округи попрятались. Пашка подумывала напоить его своей, но отказалась от этой идеи. Пару раз глянула на меня с сомнением и махнула рукой. Невер все-таки заснул. Крайние меры так и остались крайними.
Через час рука опухла, боль стала привычной, но никак не терпимой. Все, на что я была способна, это прижимать к себе ладонь, скрипеть зубами, шмыгать носом, постанывать, когда становилось совсем невмоготу. И старательно отводить глаза, сосредотачиваясь на чем угодно, даже на боли, только не на очнувшемся гробокопателе.
Луна то освещала дорогу, то пряталась, накрывая нас темнотой. Падальщик ел. Безголовый труп, который притащила для него явидь, оставляя за собой след из земли и ошметков плоти.
— Ему нужна пища для регенерации, — пояснила Пашка, кивая на гробокопателя, вырывающего из тонкого плеча девушки-суккуба руку. — Гархи и чумной Петр не самая полезная еда. Кстати, — она воткнула в землю рядом с левой ногой трупа мои ножи. На светлых лезвиях подсыхали бурые пятна, мой взгляд, как намагниченный, вернулся к трупу, — не забудь.
Плоть отходила от костей с треском, рвались сухожилия, лопалась под острыми зубами кожа.
«Не смотри, — уговаривала я себя. — Не надо! Святые!» Я отворачивалась, закрывала глаза, пыталась не думать — бесполезно. Комок желчи стоял в горле. Я не удержалась и кинула быстрый взгляд, чуть повернув голову. Острые зубы вгрызлись в тонкое запястье, рука, вырванная из предплечья, заканчивалась темно-бордовой кляксой, в середине которой белела кость.
Что останется от девушки к концу трапезы? Неуместный вопрос, ответ на который я знать не хочу. Горечь рванулась выше, я отвернулась, склоняясь над землей, стараясь выровнять дыхание. Пашка засмеялась. Голова кружилась, очередной чавкающий звук, в горле все клокотало от спазмов. Я заставила себя выпрямиться и с трудом сглотнула слюну.
— Извини, если оскорбила твое чувство прекрасного, — голос Пашки был полон яда, — но падальщик нам нужен. Юково закрыто. — Она оглядела темную дорогу. — Неизвестно, в какую погань мы вляпались.
Я не убежала, не заплакала и не сказала гробокопателю ни слова. Полагаю, мне есть чем гордиться.

В Бесово мы вернулись к утру по времени внешнего круга, или через два часа по внутреннему. Наш длинный день, который начался посвящением в filii de terra , все никак не хотел заканчиваться.
Семь часов по бездорожью со стремительно распухающей рукой дались нелегко. Я пожалела, что мы не остались, что не попытались пройти сквозь защитный барьер. После боя, после съеденных трупов, поздновато вспомнившегося предостережения целителя и опасений нарваться на еще одну ловчую яму с гархами самым разумным было уйти, затаиться, переждать.
Через несколько часов пути я уже не была в этом столь уверена. Казалось, что мы идем по лесным тропам вечно, что это наше наказание, определенное низшими. Я даже не уверена, что помню весь обратный путь. Часа через полтора опухоль стала малиновой, а еще через час посинела. Я снова стала поскуливать. Переход не запомнился вовсе, оно и к лучшему. Итог один: в село я вошла на заплетающихся ногах и не вполне самостоятельно.
Староста Бесова выглядел очень характерно. Из-под закатанных на лодыжках джинсов выглядывали круглые лошадиные копыта в обрамлении курчавых волос. В Бесове командовал… нет, не бес, а черт. Я даже хихикнула над несостоявшимся каламбуром, впрочем, получился не смех, а всхлип, так что остальные не оценили.
Чертей принято изображать с раздвоенными свиными копытами, а не крупными, как чашки, с твердой роговой пластиной. Таким снарядом прилетит с разбегу — мало не покажется. Серая майка поло в тон подковам, шучу, копытцам, темно-красные, как спелые вишни, глаза, чуть припорошенные сединой виски, темные кудрявые волосы, над которыми на сантиметр выступали скромные серые рожки. Со спины, когда он стоял, можно было принять за человека, когда же двигался — ни в коем разе, копыта вместо ступней, придавали его походке совсем другую динамику. Хвоста не разглядела, искомое место было надежно прикрыто голубым денимом. Для мужчины он был невысок, с меня, но, похоже, нисколько не переживал по этому поводу.
Такко, как назвала его явидь, был собран и деловит. Мы же устали и мало что соображали, Невер часто просыпался и плакал, от того на вопросы отвечали честно и кратко, желая поскорее отделаться от настырного черта.
— Приказ о военном положении пришел в пять часов, — пояснил староста, выслушав объяснения, какого черта, простите лешего, мы забыли на вверенной ему стежке.
Лицо у Такко было вполне человеческое, никаких свиных пятачков или волчьей губы. Смуглый и излишне волосатый мужчина на копытах. Разве что губы устрашающе черные, да еще рога… что-то я даже в мыслях начала заговариваться.
— Конечно, мы обязаны принять всех беженцев Северных пределов и оказать помощь, — протянул он низким, так не соответствующим его комплекции голосом, — но…
— Мы заплатим, — понимающе кивнула Пашка, и все разногласия разом уладились.
Вроде бы я даже поинтересовалась, принимают ли они кредитные карточки.

Нас проводили в дом синего целителя, вернее, целительницы. Стройной высокой женщины с резкими, но странно привлекательными чертами лица, одна из немногих, кому очень шел строгий библиотекарский пучок. Синий ранг целительницы был ниже, чем у Константина, но выше, чем у большинства, которые застревают на зеленом, и это считается нормой.
Был зал с кушетками, оборудованными фиксирующими ремнями. Был Веник, стянувший остатки черной майки. Глядя на заложника, я дрожала в куртке. В основном от страха.
Разглядев то, во что превратилась его спина, я непроизвольно охнула, и отнюдь не от восхищения. Падальщик не был массивным, просто достаточно подтянутым, без вызывающе выступающей мускулатуры, крепким, но не накачанным. Жилистая спина была по живому расчерчена тремя глубокими бороздами, в ранах запеклась кровь, бока почернели от синяков. Регенерация уже началась, зря, что ли, девку жрал, а меня выворачивало. Целительница, едва взглянув на него, занялась моей рукой. Работала быстро, чисто и без лишних слов.
Выпив залпом обезболивающее, по вкусу смешанного с чем-то новым и незнакомым, я позволила зафиксировать себе руку, тело и ноги. Еще одно доказательство, что я была не в себе. Зловеще звякнули инструменты.
Она смазала руку, которую я уже не воспринимала как часть тела (иначе могла бы только икать от ужаса, ибо это не могло быть моим), остро пахнущей жидкостью. Закрыла черной тканью. Ну все, покойся с миром, ты была мне верным другом. Посыпала белым порошком и щелкнула пальцами. Из-под прикрытых век плеснуло янтарным светом магии. Целительница одним резким движением, знакомым тем, кто хоть раз удалял волосы воском, содрала материю.
Боли не было, ожидаемой боли, да и та, что дергала руку раньше, притупилась, начало действовать зелье. Женщина осмотрела тряпку. Белесый порошок оставил на ткани интересный рисунок. Я такой видела пару раз в районной поликлинике на полупрозрачной пластине рентгеновского снимка. Святые! Нечисть сделала мне рентген… С последующим вскрытием, так как, отбросив ткань в сторону, целительница взялась за нож. Я, кажется, хихикнула. Лезвие вспороло кожу опухоли. Плеснуло теплым и пахучим. Зеленоватый гной потек по коже. Сидящий напротив Веник раздул ноздри, уцелевший глаз загорелся жаждой, а лицо приобрело зачарованное выражение. Мужчина встал и шагнул вперед. Целительница молчала. Гробокопатель склонился. Пустая глазница со сгустками черной запекшейся крови на дне оказалась слишком близко, губы коснулись вздутой воспаленной кожи. Он втянул порцию зеленого гноя и сглотнул. Такого испытания мой мозг не выдержал.

Мы могли бы остаться на этой стежке, таков закон Седого. Но ближе к полудню следующего дня мы ушли. Причины были трудно объяснимыми и тем не менее простыми.
За завтраком в доме целительницы я старательно отводила взгляд от Веника, словно мы не товарищи по несчастью, а случайные любовники, утром не понимающие, как их так угораздило и что с этим теперь делать. За этим душераздирающим моментом нас и застали вошедшие без предупреждения Такко и Пашка. Черт в утепленных болоньевых штанах, жилете и толстовке с капюшоном. Змея в непонятно откуда взявшейся длинной куртке и сапогах. Рюкзак, помахивающий хвостом, по-прежнему висел за плечами.
В руках староста держал белый конверт, такой же неуместный, как и болоньевые штаны.
— Пришло вчера, — лаконично сказал черт, протянув мне послание.
«Ольге Лесиной » — было выведено на бумаге. Конверт уже вскрыли, чего Такко совершенно не стеснялся. В полной тишине я вытащила послание. Гладкий листок, дорогая бумага, одна надпись. Два слова.
Заячий холм. 
— Отправитель неизвестен, — констатировал Веник.
Пашка обнюхала конверт и нахмурилась.
— Слишком много рук.
Я взяла телефон и в сотый раз за утро набрала номер. «Абонент выключен или находится вне зоны действия сети». Магия, так схожая с защитой filii de terra , надежно отгородила Юково от внешнего мира.
Выбор был прост — оставаться на месте или идти. Мы предпочли последнее. Если нечисть позвать в пасть к волку, она обязательно пойдет. Правда, в итоге с вырванным горлом, как правило, оказывается волк.
Пойти туда, где бьет самая чистая свежая вода, способная смыть с чего угодно и кого угодно колдовство, очистить его от магии, — это сродни паломничеству для нечисти. Туда идут с проклятиями, с магическими болезнями, с неудавшимися заклинаниями и артефактами. У меня имелись два серебряных ножа, помеченных чужой магией, от которой я уже давно мечтала избавиться. Купание в воде серебру не повредит, зато уничтожит метки. Жаль, что клинки остались в Юкове, запертые в ящике нового туалетного столика в спальне, после размещения в доме иконы надобность в тайниках отпала.
Может, выпросить толику родниковой воды навынос? Святую воду из церквей бидонами разбирают, и она остается такой же святой.
Что же до письма, то отношение к нему было двоякое. Я была далека от того, чтобы причислить отправителя к рангу доброжелателей, иначе он бы подписал послание, но и игнорировать не представлялось возможным. Можно было остаться и день и ночь изводить себя мыслями на тему «что было бы…» или пойти и узнать все самим. Ожидание и неизвестность нас не прельщали. И мы пошли. Ибо волк ждал.

Чувствовала я себя не в пример лучше. Подвешенная на повязке через голову рука уже не напоминала бесполезный гниющий обрубок, я могла шевелить пальцами и очень радовалась такой малости. Вместо швов на ладони ровная, чуть розоватая на месте разрывов кожа. Тугой бинт целительница разрешила снять через пять дней. Веник поводил плечами, наслаждаясь свободой движений, потерянную вызывающую белую повязку на глаз сменила не менее вызывающая черная, навевая романтичные мысли о пиратах. Невер довольно похрюкивал, вопросов, где Пашка разжилась свежей кровью, я предпочла не задавать. Запас в большом железном термосе был прикреплен на боку рюкзака.
Заячий холм — еще год назад по внутреннему кругу ничем не примечательная стежка, основанная в общую эпоху, когда люди и нелюди учились жить вместе, вернее, охотиться друг на друга. Если бы не вышедший в старых холмах источник, о нем бы до сих пор мало кто знал.
На свете существует не один Заячий холм, как и не одно Юково. Поселок с одноименным названием был даже под Ярославлем километрах в тридцати на юг по трассе М-8. Надо ли говорить, что этот Заячий холм в Гаврилов-Ямском районе не имел ничего общего с тем, что в старых холмах?
Стежка была нелегальной и, пока в ней бьет ключ, такой и останется.
От Ярославля до старых холмов во Владимирской области — двести пятьдесят километров на рейсовом автобусе и еще тридцать по бездорожью либо на своих двоих, либо на попутке, которой с большей вероятностью окажется телега с запряженным ослом, чем автомобиль.
Билеты на рейс мы приобрели без особых проблем и без паспортов. В таких случаях люди поступают проще: садятся не на автовокзале, а на Московском проспекте, куда выезжает автобус. Водитель документов не спрашивал, да и брал дешевле, чем привокзальная касса.
Заработав дюжину любопытных взглядов и сомнительно сочувствующих шепотков, особенно от молодежи, которая не отличалась стеснительностью, Веник устроился на сиденье через проход от нас, поднял капюшон парки, которой разжился в Бесове, и уснул. Я смотрела в окно, баюкая одной рукой Невера, когда тот выражал недовольство. Явидь скучала. Осенний пейзаж вызывал у нее зевоту, тогда как мне никогда не надоедало смотреть на проносящиеся за стеклом яркие оттенки желтого, красного и зеленого, мне нравились накрапывающий дождик, ветер, качающий ветви деревьев, простор и уходящая вдаль дорога.
Пять часов — долгий путь через границу района и области к маленькому военному городку Коврову, за которым начинались старые холмы. К пределам такая география неприменима. Между землями демонов никогда не было границ в том смысле, который мы вкладываем в это слово. Наш континент не расчерчен линиями, делящими землю на четыре равные или не очень части. Наша тили-мили-тряндия прокладывала границы по своим законам.
Если представить землю в виде чистого листа бумаги, то художник, взявший кисть и окунувший ее в синюю краску, не выводил на нем линии, он стряхнул влагу, украшая бумагу россыпью брызг. Каждое синее пятнышко — это стежка Северных пределов, переход на карте мира. Затем кисть окунули в красную краску, размашистый взмах — и рядом с северными землями появились южные. Потом очередь дошла и до желтой и зеленой краски. Каждое пятнышко означает жизнь там, в глубине мира, у его границы.
Материк похож на ватман, обсыпанный новогодними конфетти. Стежки соседствовали, враждовали, торговали. Южные, Северные, Западные и Восточные — при таком порядке названия давно уже должны были превратиться в дань ускользающей традиции. Но не превратились. Когда смотришь на карту с кучей разноцветных точек, сразу замечаешь, что на севере синих отметок больше, чем на юге, а красных, наоборот, меньше, но тем не менее они есть. На западе среди зеленых россыпей встречались желтые отметины востока, и наоборот.
Земля между стежками никого не интересовала. За исключением той, где стояли цитадели, но их не найдешь ни на одной карте. Поселки отшельников, оторванных от мира людей и запертых в глуши, были столь редки, что не представляли никакой ценности. Ни ресурсов, ни переходов, ни мало-мальски достойной нечисти. Туда уходили те, у кого ничего не было и ничего не будет. Такие создания не нужны даже самим себе, что уж говорить о демонах. Белое пространство ничейных земель существовало, но не играло роли в вечном противостоянии пределов и их хозяев. Естественно, до тех пор, пока там, повинуясь капризу мира, не проходила игла высших, соединяя два мира и образовывая переход. Тогда нечисть задергается, забегает, стараясь прибрать к рукам новую дорогу.
Здесь, наверху, картину мира расчерчивали вспаханные под зиму поля, нескошенные и пожелтевшие квадраты лугов и полосатые проплешины просек в лесах и рощах. Люди жили и работали, ехали на соседних сиденьях, смотрели в окна и не видели, как глубок на самом деле мир.
В большинстве своем те, кто окружает нас, невнимательны, они заняты своими проблемами и не видят, что у малыша, выглядывающего из яркого конверта, сменившего потрепанный рюкзак, слишком темная и неровная кожа, прижатые к голове ушки пытаются шевелиться даже под шапочкой, а варежки уже надорваны изнутри острыми коготками.
Нам везло, пока какой-то матроне не пришло в голову посюсюкать с Невером. Змееныш единственный, в силу возраста, не умел маскироваться.
В автобус женщина вошла на какой-то забытой богом и людьми остановке, купила билет и пошла в салон, таща за руку сонную девчушку лет четырех. Рейтузы на коленках девочки вытянулись еще в прошлую эпоху, великоватые ботинки раньше принадлежали мальчику, а желтый дождевик совсем не защищал от влаги. Чужие дети мамашу интересовали больше, чем собственная. До свободных мест в конце салона они не дошли, женщина притормозила рядом со мной и, вытянув шею, попыталась заглянуть в конверт. Я едва не застонала, так как, лежи змееныш у Пашки, сидевшей ближе к окну, ничего бы не произошло. Но как раз минуту назад она передала Невера мне.
Девочка заныла, дергая мать за руку. Та даже не повернула головы.
— Ути какой! — женщина скривилась в гримасе, которая должна была изображать улыбку и сунула палец в конверт.
Думаю, Пашка могла бы ей помешать. Я не успела, у меня была рабочей только одна рука, и ею я придерживала змееныша. Невер справился сам. Он ее тяпнул.
Тетка заорала, девчушка подхватила, сонные пассажиры поднимали головы и выглядывали в проход, водитель ударил по тормозам. На его месте я бы и разбираться не стала, высадила скандальную компанию, пусть дальше на свежем воздухе разбираются.
Радоваться надо, что палец на месте, а не блажить на весь автобус, увидев кровь. Пашкин взгляд был более чем красноречив, мамаша не проживет и пяти минут, которые понадобятся автобусу, чтобы скрыться из вида. Веник делал вид, что вообще не с нами. Невер ворочался и пыхтел, кровь женщины ему не понравилась.
— Он укусил меня! А-а-а-а! Посмотрите, люди добрые! А-а-а-а! А если этот уродец заразный?! А-а-а-а! Спид! А-а-а! Сифилис! Булимия! А-а-а-а-а-а! Отравили!
— У-у-у-у, — вторила ей малышка.
— О-о-о-о! Сиротинушка ты моя! — вспомнила про ребенка тетка, палец немым укором смотрел вверх.
Автобус съехал на обочину. Водитель встал с кресла с аптечкой в руках и матюгами на языке, когда мягкий голос остановил его, попросив:
— Давайте лучше я.
К воющей матроне подошел не коренастый крепыш в кожаной куртке, а мужчина в сельских резиновых сапогах и куртке с капюшоном. На темени незнакомца уже наметилась лысина, из кармана торчали вязаные перчатки. Обычный мужичок, в меру затюканный жизнью и традиционно поддающий по выходным, но еще не совсем пропащий. Слесарь или сантехник, может, тракторист. Если не смотреть ему в глаза, не вглядываться в необычной формы зрачки. Не круг, как у человека, не ромб, как у большинства нечисти, а пятиконечная звезда, отсвечивающая фиолетовым, когда на лицо падал редкий осенний луч солнца. Исполнитель желаний из рода психарей.
Аптечку он бросил на пустое сиденье, смерть от потери крови женщине не грозила. Одно мимолетное касание, и тетка подавилась криком. Второе касание до шеи девочки, и в салоне воцарилась тишина.
— Дети кусаются, — проговорил он, — ничего страшного.
— Ничего, — эхом повторила женщина.
— Мы можем ехать.
— Можем.
Водитель будто ждал этих слов, со скрипом отжал ручник, и автобус вырулил обратно на дорогу.
— Садитесь, — мужчина указал на пустующие в конце салона места, — вы устали. Надо отдохнуть. Это все нервы.
— Да, конечно, — женщина подняла голову и благодарно улыбнулась, кровоточащий палец и змееныш были забыты, — именно этого я и хочу.
Пассажиры стали возвращаться к своим делам, концерт отменялся.
— Женя, — представился мужчина.
— Джинн, — тихо поправила явидь.
Мужчина согласно склонил голову и положил расслабленные кисти на спинку сиденья. Сила исполнителя желаний в прикосновениях, это не баюн, голосом он тебя не зачарует.
— Куда едете? — буднично поинтересовался Евгений.
Ответом ему было громкое пыхтение Невера.
— Поберково? Заячий холм? Или, может быть, Кощухино?
— Может быть, это не ваше дело? — поднялся за его спиной гробокопатель.
Пассажиры ближайших сидений тревожно перешептывались.
— Может, — согласился джинн, пошевелил кончиками пальцев, развернулся, задумчиво смерил взглядом одноглазого падальщика и прошел мимо. Вернулся на одно из передних сидений, которое занимал до этого. Автобус набирал скорость. До Коврова осталось чуть менее двух часов.
Проблемы, начавшиеся в пути, продолжились по прибытии в городок. Никто: ни водитель единственного такси, ни погонщик коров, ни даже бывалый садовод на мотоцикле с коляской — не желал отправляться в холмы. Причин не объясняли, мямля что-то невразумительное. Не помогали ни деньги, ни уговоры. На нас поглядывали с неприязнью, чужаки в такой глуши всегда на виду, а уж настырные чужаки тем более.
Маленький городок, не умирающий потому, что двумя километрами восточнее все еще располагалась военная часть. Пашка злилась, Веник распугивал детвору повязкой, я пыталась уговорить очередного местного автовладельца отвезти нас в холмы или продать колымагу, которые, видать, были тут на вес золота. Тот открещивался от обоих предложений. Перспектива пешей прогулки становилась все реальнее.
Мы уже созрели до банального угона. Падальщик прогуливался по центральной улице, присматривая подходящий транспорт, когда к тротуару, на котором мы с Пашкой изо всех сил изображали праздных зевак, подъехала видавшая виды пассажирская газель. Дверь шумно отъехала в сторону. С сиденья рядом с водителем на нас посмотрели знакомые звездчатые глаза.
— Подвезти? — спросил джинн.

Грунтовая дорога петляла меж высоких холмов, как река меж высоких берегов. Солнце уже тронуло край ближайшего, чтобы в скором времени скрыться за ним.
Водитель смотрел вперед. Он не понимал, где находится, не обращал внимания на того, кто сидел рядом, на того, кто дотрагивался до пальцев сжимающих руль. Мужчина был далеко от этих холмов, там он был абсолютно счастлив.
— Так куда? — Евгений обернулся к нам.
— Заячий холм, — ответила змея.
Гробокопатель демонстративно не отрывал взгляда от пейзажа за окном, от редкого кустарника, сменившегося сухостоями, усыпавшими склон ломкими травами, поднимающимися вверх к закатному солнцу.
— Почему никто не ездит в холмы? — Пашка придерживала змееныша, машина подпрыгивала на каждом ухабе.
— Потому что, — весомо ответил исполнитель желаний в очередной раз тронув руку водителя, — три источника трех разных пределов на площади в пятнадцать квадратных километров.
— Три? — удивилась я.
Веник повернул голову.
— Кощухинский у южан, самый старый, десять лет по внутреннему кругу, и до сих пор не иссяк, — Женя взмахнул рукой, — Поберково, после конфликта отошедший западникам, вы должны были слышать. Ну и самый юный в Заячьем холме.
— Щедро, — буркнул гробокопатель.
— Более чем. — Джинн бросил взгляд на дорогу. — Столь же щедрые меры предосторожности. Тройные, я бы сказал. Заворотки, полосы неудач, заломы, психоверты… да мало ли. Люди быстро учатся. Несчастье тут, поломка там, расстройство желудка, головная боль, потерянный сон — и желание бродить по холмам исчезает. Тем более все уверены, что здесь, кроме самих холмов и травы, ничего нет.
— Что будет с ним? — Я указала на улыбающегося в тридцать два зуба водителя.
— Ничего, — исполнитель желаний развел руками, — отоспится, отвезет кого-нибудь из наших обратно в город. Проснется дома, машина под окнами, бак полон, башка трещит. Что? — почувствовав удивление, рассмеялся он. — Имейте в виду, на убийство наложено табу. Нельзя привлекать внимание к источникам.
— Жаль, — протянул падальщик, не оставляя сомнений, чью именно кандидатуру в покойники он жалеет. Джинн активно не нравился гробокопателю.
— А мне-то как, — хохотнул Евгений, — все нарушившие волю хозяев сразу присоединяются к жертвам. Никто из людей не должен пострадать или пропасть без вести. Последнее особенно важно. Здесь не нужны поисковые отряды с собаками.
Водитель заложил очередной вираж и ударил по тормозам.
— Ваша остановка, — распахнул дверь исполнитель желаний.
Я осмотрелась. Полчаса тряски, а картина так и не поменялась. Холмы и сухая трава, изредка деревья с облетевшими листьями. Но знакомое ощущение в животе не дало ошибиться: мы на стежке.
— Ты не сказал, откуда сам? — спросил вылезавший следом за мной падальщик.
— Верно, — мужчина помедлил и махнул рукой в обратном направлении, — из Поберкова.
Дверь закрылась, машина развернулась. В глаза бросилась белозубая улыбка водителя, вообразившего себя не меньше, чем гонщиком Формулы-один, и исполнитель желаний, дотронувшийся до его руки.
Переход начался между двух давно одичавших калиновых кустов. Стежка выглядела как узкая тропка, пройти можно лишь по одному. Холмы скрывали горизонт и ухабистую дорогу, по которой мы приехали, в воздухе висела мокрая изморозь. Невер громко чихнул. Туман, скапливающийся в низинах, при такой погоде никого не удивлял.
Было странно, но этот пеший переход по узкой дорожке, где не пройдет машина, когда ты буквально дышишь в затылок впереди идущему, понравился мне больше всего, если такое вообще можно было сказать о нырке из мира в мир. Non sit tempus  по-прежнему стремилось заполучить тебя в свои затерянные земли, но как-то спокойно, без огонька и фанатизма. Оно не цеплялось за каждую мысль, сомнение или неуверенность. Оно предлагало и искушало. Оно вело диалог.
А не прогуляться ли нам в темноте? Будет весело. Так забавно наблюдать отсюда за остальными, как они мечутся, бегают, сражаются, рождаются и умирают. Жизнь — самое бесполезное занятие на земле, вы не знали? Оно всегда приводит к смерти. Не хотите? Нет? Уверены? Что ж, вы пожалеете, но это ваше сожаление, вам с ним жить, вам с ним умирать. Печально… 
Если бы тогда, на моем рекордном четвертом переходе, мне попалось такое безвременье. Я бы уже давно обживала темноту вдоль стежки и вглядывалась в лица идущих по ней людей и нелюдей. Угроза была именно в мягкости, в показном равнодушии, в иллюзии, что тебе предоставили выбор.
Я встряхнула головой. Такое non sit tempus  мне нравилось, в этом и таилась опасность.
Тропка пошла в гору, и мысли, вложенные в голову безвременьем, стали затихать и отдаляться. Мы взобрались на пригорок и увидели Заячий холм. Одна из самых охраняемых стежек Северных пределов даже не была огорожена. У нечисти с заборами отношения сложные, но это пытались исправить. Несколько одинаковых холмов окружали центральный, выделявшийся своей непохожестью. Его вершину словно нарочно срезали гигантским резаком, и именно вдоль него тянулось небольшое, метров триста, ограждение. Железные листы, прибитые к врытым в землю столбам. Как и все благие начинания, это было брошено недоделанным.
— Хм, — раздался голос справа, — не знал, что кто-то еще помнит о калиновой тропе.
С большого валуна нам навстречу поднялся высокий мужчина. Он не скрывался, и тем не менее я заметила его последней.
— Игнат, — представился он, поднимая на уровень глаз миниатюрный стеклянный колокольчик, похожий мы вешали на елку, уж больно Алисе нравился его высокий тоненький перезвон. — Брежатый Заячьего холма. Представьтесь.
— Веньямин Яковлев, заложник, Юково, Северные пределы, — падальщик прошел мимо мужчины, тут же потерявшего к нему всякий интерес.
— Павла, явидь рода нелюдей, Юково, Северные пределы, — она намеревалась догнать Веника, когда брежатый преградил ей путь и, спохватившись, добавила: — Невер, мой сын.
Игнат посмотрел на колокольчик в своих руках и молча посторонился.
— Ольга Лесина, чистая, Юково, Северные пределы.
— Добро пожаловать в Заячий холм. — Игнат опустил руку. — Пусть бегущая вода смоет все ваши ошибки. Тот голубой дом, — он указал чуть левее подножия срезанного холма, — общежитие, или гостевой дом, возможно, там еще остались комнаты. — Он скривился и добавил: — В последнее время наша дыра стала очень популярна.

— Что думаешь? — тихо спросила явидь, когда мы спустились с пригорка, оставив Игната вне зоны слышимости.
— Что тут думать, — падальщик шел первым, — это уже не военное положение. Это война.
— Уверен? — нахмурилась змея. — Давно говорят, что южане точат зубы на север, слухи ходят давно, но дальше разговоров дело не заходит. Собаки лают — ветер носит.
— Слухи полезны, спроси у любого, кто наш враг, и ответят не задумываясь. Не надо думать, не надо сомневаться. Подумай, кому выгодна рознь между пределами? — Гробокопатель обернулся. — У брежатого в руках сигнальный артефакт времен, которые боятся помнить, не меньше. Повод прибегнуть к его помощи должен быть весомым. В эпоху Единения такие колокола останавливали армии.
— Правда? — Мне этот колокольчик не показался опаснее того, что висел у нас на елке. — Что он делает?
— Убивает чужеземцев, и количество не имеет значения. Пока на стежке есть Хрустальный колокол, не советую туда даже послов засылать, даже дружественных. Артефакту нет дела до политики. Он служит пределу, в котором находится, и уничтожает все, что к нему не относится. — Гробокопатель свернул с тропы направо.
— Эй, разве нам не в голубой дом? — спросила Пашка. — Игнат же сказал…
— Вот поэтому мы и остановимся в другом месте, — перебил Веник.
— Если бы с нами пришел Евгений, то… Что бы случилось? — продолжала допытываться я.
— Молись высшим, чтобы никогда не услышать бой Хрустального колокола. Дольше проживешь, — процедил падальщик и углубился в улицы Заячьего холма.
Стежка была линейной, очень напоминавшей планировкой Юково, разве что поменьше размером. Улочки тенями ложились на выпуклости холмов, теряя изначальную прямоту. Не могу сказать, что толпы туристов бродили туда-сюда. Северо-восточное направление выглядело более оживленным, дорога вела к приметному холму. На его плоской вершине, попирая все законы природы, и бил чистый, смывающий все наносное источник. Теперь хоть понятно, для чего пытались поставить забор.
Навстречу вылетел голубой москвич энных годов, надсадно взревел и, оставив темный вонючий выхлоп, скрылся за поворотом. Я задумалась. По калиновой тропе машину сюда можно было пронести разве что по частям. Еще два автомобиля были припаркованы на центральной улице чуть дальше, и еще один, судя по звуку, двигался где-то на соседней улице. Вывод напрашивался простой — здесь есть дорога. Нормальная автомобильная дорога, по которой прибывает большинство желающих увидеть источник. Стежка линейная, один ее конец мы видели, второй нет. Логично предположить, что более удобный путь располагается с другой стороны. Интерес вызывала осведомленность Евгения из Поберкова, что-то мне подсказывало, местные не показывают первым встречным тайные тропы.
Другой гостиницы мы не нашли. Глупо ожидать излишеств от затерянного села. У нас в Юкове комнаты сдает одна Танька, потому что зелья варить разучилась (по словам старика, вообще не умела), а жить на что-то надо. Моих спутников, устроившихся под мокрым, засыпанным листьями навесом, за столом некоего подобия уличного кафе отсутствие ночлега не волновало. Гибрид столовки и шашлычной под открытым небом, где на мангале жарят мясо неизвестного происхождения. В свете запрета на убийство людей запах вызывал аппетит. Кафе было сооружено на скорую руку, разномастные фанерные столики и табуреты, куда до них современному цветному пластику пивных палаток. Никаких тарелок и бокалов, железные миски и кубки, вытащенные из бабушкиного и прабабушкиного сундуков.
— Свинина, — поставил передо мной плошку падальщик.
Прохаживающийся вдоль улицы и подволакивающий ногу дедок интересовал его больше раннего ужина. Нечисть любопытна, а старая нечисть любопытна вдвойне.
Через пятнадцать минут и одну порцию мяса мы стали обладателями трех кроватей в коричневом доме деда Сергия с прекрасным видом на Парк-на-Костях.
— Беженцы? Али погорельцы? — поинтересовался старик, осмотрев мою подвешенную руку и пиратскую повязку гробокопателя, — с Кротикова? Или с Черной лужи?
— Нет, — покачал головой Веник, — мы с Юкова, но вернуться домой не можем. Пока.
— А что с Черной лужей и Кротиково? — спросила я.
— Уже ничего. — Дедок дожевал последний кусок. — Кротиково сгорело. Черную лужу вырезали.
— Низшие, — зашипела явидь, — кто осмелился?
— Не представились, — усмехнулся старик, прищурился и добавил: — Видящий потерял три стежки, Седой — две. Ни одного жителя, окромя тех, кто по делам отъехал, ни одного свидетеля, хранитель уходит раньше, чем приходит помощь. Говорят, остались трупы да всколыхнувшееся non sit tempus . Куда катится мир? Раньше этим гордились, головы врагов на кол, стяг на ратушу. А теперь? Прячутся по углам, будто норники. Тьфу!
— Допросить трупы нельзя? — Змея, так и не притронувшись к мясу, пододвинула свою порцию деду. Змееныш спал у нее на коленях.
— Мне не докладывают, — Сергий фыркнул, — ведут переговоры вместо того, чтобы резать глотки. Завтра опять раскланиваться будут. Не демоны, а торгаши, — он сплюнул.
— Это ты о хозяине? — поднял голову Веник.
— О нем родимом, — старик отодвинул тарелку, — и о конопатом западнике. У них толковище здесь в холмах завтра в полдень, вместо резни в полночь. Мельчает род, мельчает. Разве ж стал бы Трифон Седой заключать союз с людьми? Чего уж тогда не с коровами и курами? — Сергий тяжело поднялся и указал на миску. — Вот вам пример: эта «свинья» слишком много курила. Наконец-то война! Либо с южанами, либо с западниками, по мне, так все едино. Слава ушедшим, весь сброд на корм пойдет. — Дедок похромал прочь, оглянулся и строго напомнил: — Жду вас к темноте.
Но я уже не слушала, судорожно хватая ртом воздух.
— Урод, — высказалась я, зажимая рот рукой.
— Тебе не все ли равно? — Падальщик подцепил когтем кусок из тарелки явиди и отправил в рот. — Мясо и мясо, не знаешь — не бредишь, хотя это действительно не очень.
— Ты почему молчала? — повернулась я к Пашке, съеденное тяжелым булыжником колыхалось в животе.
— Потому что ты ела свинину, — спокойно ответила змея. — Вы слышали? Завтра в холмах встречаются Седой и Видящий!
— Свинину? — Я посмотрела на Веника и от души пожелала: — Что б тебя гархи съели!
— Скорее уж тебя! В следующий раз не рассчитывай, не потащу. И теням хлеб, и мне фора.
— Чего ж сразу не бросил?
— Ты мне еще не заплатила!
— Тихо! — явидь стукнула лапой по столу. — Старик умелый сваар, а вы и ведетесь.
— Она предпочитает верить первому встречному, а не мне, — гробокопатель отвернулся.
К источнику в тот день мы не пошли. Тот, кто позвал нас сюда, никак себя не проявил, если только не запланировал для нас мучительную смерть от скуки. Делать в Заячьем холме было решительно нечего.

Пашка разбудила меня ночью. Одной рукой коснулась плеча, второй прижала чешуйчатый палец к черным губам, призывая к тишине. Змея была напряжена и собранна, змееныш сменил конверт на более практичный рюкзак. Веник стоял у окна и вглядывался в ночную тьму. Явидь указала на низкий столик, где была сложена моя одежда. Одеваться одной рукой было неловко, пришлось снять перевязь и помогать правой, благо она больше не болела, а пальцы обрели подвижность. Клинки, которые я вытащила из-под подушки — увидев их Пашка закатила глаза с двойными зрачками, — все равно пришлось крепить на левую.
В позах моих спутников сквозило напряжение. Когда тебя будят в начале четвертого утра, хорошего можно не ждать. Я зевнула. Для нас, уместивших в обычные двадцать четыре часа по внутреннему кругу несколько лишних внешнего, вопрос о сне был более чем актуален.
— Гархи, — одними губами выдохнул падальщик.
Я повернулась к окну. Освещения в Заячьем холме не было, впрочем, как и в Юкове, и в Поберкове, и в Бесове и на всех остальных стежках, нечисть в этом не нуждалась. Я разобрала очертания широкой дороги и прямые линии дома напротив. Я вглядывалась в сумрак за стеклом до рези в глазах, но ничего сверх этого не углядела. Гробокопатель легким движением повернул мою голову правее, чтобы в поле зрения попал угол хозяйственной постройки, рядом на земле валялась перевернутая тачка. А между ними шевелилась тьма.
— Что они тут делают? — шепотом спросила я.
— Выйди и спроси, — предложил Веник.
— Почему молчит колокол? Тени вошли на стежку, — прошипела змея, — а артефакт молчит!
— Нетрудно догадаться, — в темноте глаза падальщика казались черными, — чтобы не получить гору трупов на завтрашней встрече, артефакт убрали в саркофаг, где он хранился столетиями. Или…
— Колокол молчит, потому что эти гархи созданы в Северных пределах, — закончила я.
Мы посмотрели в окно, клубящаяся на углу тьма обрела очертания и вышла на дорогу. Тень большой не живой и не мертвой собаки нюхала воздух.
Дверь в комнату приоткрылась, и в проеме показалась большая, видавшая виды картонная коробка. Ее обхватывали крупные морщинистые руки, слава святым, человеческие. В темноте желтоватое лицо Сергия казалось пепельно-серым.
— Не паникеры, — констатировал старик, — хорошо.
Коробка с тихим шорохом приземлилась на низкий столик, где еще минуту назад лежала моя одежда.
Снаружи раздался крик. Долгий, далекий, обреченный. Гарха навострила уши, подобралась и сорвалась с места, в два прыжка покинув просматриваемый участок дороги.
Дед подтянул непослушную ногу, склонился и вытащил из темного картонного нутра связку амулетов. Деревянные дощечки на крепких суровых нитках мягко постукивали друг о друга. Деревяшки выглядели до странности одинаковыми.
— Вот, — Сергий вгляделся во что-то, одному ему видимое, отделил одну подвеску, — лови.
Амулет приземлился на кровать рядом со мной, так как я вовремя убрала руки за спину. Не люблю щедрую нечисть. Может статься, что подарок вызывает понос или облысение.
— Ночное зрение, — покачал головой дедок, — прикупил по случаю у заезжего ведьмака. Дешевка, надолго не хватит, но лучше, чем на стены натыкаться.
Пашка принюхалась и кивнула. Я осторожно дотронулась до деревяшки. Ничего не произошло. Сергий отделил еще одну дощечку, крякнул и надел на себя.
— Поглотитель звука, — пояснил дед, — с этим, — он похлопал по несгибающемуся колену, — я обычно громкий, как медведь в валежнике.
Гробокопатель дернулся обратно к окну. Мы замерли. Старик прав, амулет — дешевка, даже торопливо надев веревку на шею, лучше видеть я не стала. Те же серые очертания. Одна из теней прямо перед домом шевельнулась и повернула голову с горящими белым огнем глазами к окну. Гарха смотрела прямо на нас. Ни шороха, ни звука. Я задержала дыхание. Несколько томительных минут, полных осязаемого напряжения. Тварь встряхнула большой головой, отвернулась и подняла уши. Морда собралась, как гармошка, обнажая крупные клыки, будь она способна издавать звуки, сейчас из горла вырывалось бы рычание. Два прыжка практически с места, и стекло в доме напротив разлетелось прозрачными брызгами. Выломанные из рамы рейки бессильно повисли. Нам повезло, тварь решила наведаться к соседям. Спустя несколько секунд, боковая дверь распахнулась, и во тьму кто-то выскочил, кто-то, передвигающийся на двух ногах, а не на четырех. Гарха либо была мертва, любо осталась скучать в доме без хозяина.
— Держи, — старик сунул явиди очередной амулет, — незаметность, не путать с невидимостью.
Пашка подцепила когтем веревочку, в горящих медью глазах читалось сомнение.
— На малого надень, — пробурчал Сергий, — тебе все равно, а для него шанс остаться незамеченным.
Змея фыркнула, но стащила рюкзак и намотала веревку на маленькую лапку, змееныш не возражал, спокойно посматривая на нас зелеными глазами.
— Что ж, — у деда осталась последняя деревяшка, — поглотитель запаха. Судя по всему, это тебе, парень.
— Обойдусь. Отдай девчонке, — Веник даже не повернул головы.
Сергий рассмеялся сухим смехом старого и много повидавшего человека.
— Когда-то я тоже изображал рыцаря без страха и упрека. Молодой был, глупый, — он протянул амулет падальщику, — да если б я мог, все на себя напялил бы. Нашел щедрого дедушку. Говорю же, дешевка. Два рядом сбоить начинают и толком ни один не работает. Держи.
На этот раз гробокопатель обернулся и забрал амулет, тут же надев его на шею. Напряженные взгляды в окно. Ни одна из теней не шевелилась. Ни намека на движение, ни дуновения ветерка, гоняющего опавшие листья, ни шороха, ни звука. Это тревожило еще больше.
Я смотрела. И видела. Видела разбитое окно так четко, что могла сосчитать количество осколков на земле. Видела рисунок занавесок, видела часть чужого двора, видела, что одна рукоять брошенной тачки обмотана синей изолентой. Дорогу и стволы-великаны за домом, раньше казавшиеся сплошной черной массой. Не соврал старик, вид на Парк-на-Костях у нас был.
Сергий, как заправский фокусник, снова склонился над коробкой и, выпрямившись, взвесил в руках два одинаковых каменных ножа. Атамы — такими пользуются на алтарях. У этих ножей есть любопытная способность передавать силу того, в кого воткнули, тому, который воткнул, от жертвы к убийце. Дед смерил взглядом меня с рукой на перевязи, Пашку и ее удлинившие кости, хмыкнул и протянул их гробокопателю.
— Не опьяней, — предостерег Сергий, — и следи за правым флангом, у тебя там обзор ограничен. — Он подумал и строго добавил: — Вернуть не забудь, а то знаю я вас, молодых.
— А сам? — спросил Веник, забирая ножи.
— За меня не волнуйся, парень. — Дедок достал из коробки рогатку. Обычную такую, мальчишескую, которой мой сосед Ванька Клейменов бил стекла. И мешочек, судя по звуку, с камешками. — Тыкалки мне уже не по возрасту, а с этим, — он погладил темное дерево, — я прошел эпоху Истребления, дадут ушедшие, и Тихую пройду.
В доме что-то со звоном разбилось. В той половине, где спал хозяин. Готова спорить — окно. Гархи решили, что игнорировать коричневый дом и дальше будет невежливо. Падальщик ссутулился, крутанул атамы, фиксируя разными хватами, и скользнул в глубь дома, во тьму.
Пашка собралась, как пружина, у окна. Я отступила в угол, толку в бою от меня мало, а так хоть никто со спины не подберется. Сергий повернулся вслед за гробокопателем. Неуклюжая одеревеневшая нога толкнула столик, коробка упала на пол. Всякая мелочовка, на деле являющаяся либо амулетами, либо дорогими сердцу хозяина вещами, раскатилась по полу. Поглотитель звука не сработал. Или не успел, мой-то включился с опозданием, или его магия не распространялась на посторонние предметы, и они могли шуметь сколько угодно. Камешки, какие-то значки, крупная ракушка, резиновый мячик, столовый ножик, ключи — все, что не успел или не собирался преподнести Сергий. Не скажу, что получилось громко, но больше можно не скрываться, а с песнями и плясками встречать гарху. Не успел резиновый ярко-красный мячик закатиться под кровать, окно в нашей спальне брызнуло осколками.
Подвижная тварь, мотая огромной башкой, приземлилась посреди комнаты.
— По глазам! — выкрикнула Пашка, скручивая хвост кольцами.
— Поучи, — прищурился старик, подаваясь назад.
Святые! Как все быстро! Как они двигались, даже старик с больной ногой.
Хвост явиди обвился вокруг гархи, сжался, давя внутренности, приподнял ее и с размаху впечатал в пол. Доски и кости затрещали.
— Держи ее, змейка. — В руке старика мелькнул шарик из светлого металла. Судя по легкому шипению, сопровождающему каждое касание, и по гримасе деда, это была отнюдь не сталь. Резинка натянулась. Явидь прижала гарху к полу. Тень заскребла когтями, единственный звук, шедший от этого не живого и не умершего создания. Дед прищурил глаз, и серебристый шар отправился в полет. Один из белых огней с чавкающим звуком погас. Тварь дернулась и замерла. Все вышло по-будничному просто. Воистину, знание — сила.
В дверном проеме возникла сутулая фигура падальщика. Веник оценил картину боя, встряхнулся. На атамах не было ни капли крови. У теней она не течет. Заглянувшие на огонек в коричневый дом с видом на Парк-на-Костях были мертвы.
— Вопрос не ко времени, — фыркнул гробокопатель, — но не задать не могу. Почему не сразу сказала о глазах? — Он посмотрел на Пашку. — Там, у Юкова. Гархи едва не порвали нас.
— Забыла.
— Забыла? — передразнил он. — Забыла, как тени полсела к низшим отправили? Меня не было в Юково в прошлый конфликт. Ты, — он указал на змею ножом, вышло угрожающе, — была.
— Была, — выкрикнула Пашка, и Невер за ее спиной зашипел, — только не дралась я с ними. Доволен? Не успела, осторожничала, приползла к разбору трупов, понял? Поэтому не сразу и вспомнила. Низшие!
— Перестаньте, — попросила я. — Сергий, ради всех святых, сейчас не время.
Явидь и падальщик повернулись к деду. Тот захихикал.
— Я машинально, — старик вздохнул, — не смог удержаться. Такие колючие, такие сладкие.
Веник сжал атамы, дед, все еще хихикая, отступил. В эту секунду тихо хлопнуло, непонятный ввинчивающийся в голову звук, заставляющий закрыть уши руками. А следом за ним взметнулось пламя, мгновенно охватывая дом напротив. От неожиданности я присела. Улица была видна как на ладони, проблема освещенности была решена самым радикальным образом.
Никто не бегал с ведрами, никто не кричал: «Пожар!» За окном по-прежнему было пустынно. Одно я знала точно: дома сами по себе не воспламеняются. Огонь ревел. Мы не могли оторвать от него глаз. Медленно пришла неприятная мысль, что отсидеться внутри не получится. Соседский дом вспыхнул за секунду, не оставив тем, кто внутри, будь то гарха, человек или нечисть, ни единого шанса.
Я все еще пялилась на огонь, когда Пашка с Веником развернулись, собираясь и принимая защитные стойки, дед чуть замешкался. Секунду спустя до меня донесся звук. Низкое угрожающее рычание. Не гарха, что-то иное, что почти застало нас врасплох и смогло подойти очень близко.
Явидь зашипела, ей вторил Невер, падальщик пригнулся. Старик, стоящий ближе всех к двери, успел выхватить из мешочка еще один обжигающий шарик. Из заднего кармана плотных хозяйственных штанов торчали перчатки, которые он так и не успел надеть. Он ничего не успел, даже поднять свою хулиганскую рогатку. Из тьмы коридора на него прыгнула размытая обнаженная фигура.
Я закричала. Сергия опрокинуло навзничь. Серебряный шарик отскочил и покатился в сторону. Я успела заметить гротескную лапу с когтями, занесенную для удара, когда змея смела хвостом нападающего. Голого мужчину стукнуло о стену рядом с кроватью. Моей кроватью. И черт бы с ним, если бы в двух шагах от нее не стояла я. Лишенный разума зарычал и неловко, словно еще до конца не определился, зверь он или человек, поднялся. Ни взгляда, ни телодвижения в мою сторону. Не имело значения, кто и как близко стоял. Ему обозначили цель, за ней он и пришел. За стариком Сергием с больной ногой. Голое тело подрагивало от предвкушения.
— Слав! — закричал дед, от его недавней веселости не осталось и следа, лишь надежда и кажущийся безумным призыв: — Слав!
Никто не пришел. Зверь прыгнул. Веник принял его в полете на один из атамов. Рычание сменилось криком. Лишенного повело вбок, движение смазалось, он вздрогнул и упал в шаге от Сергия. Шанса подняться гробокопатель ему не дал. Второй атам вошел в основание черепа, почти отделяя голову от туловища.
Бывшего человека убить куда проще, чем создание, которое уже не живет, но еще и не умерло. Лишенный сосредоточен на жертве, оставляя ей мало возможностей для маневра. Хорошо, когда рядом есть тот, кто готов воткнуть нож в спину.
Что-то загорелось там, где атам вошел в тело. Теплая янтарная искра перетекла в лезвие, осветив его каменные внутренности, втянулась в рукоять, сверкнула в навершии и разбежалась по венам от ладони до предплечья. Веник прикрыл глаза и выдохнул. Нож с тихим чавканьем вышел из тела.
Из воздуха соткался человек. Хранитель откликнулся на зов. Сергий оказался способен призвать охраняющего, опоры есть и у Заячьего холма. Что подумали остальные, я не спрашивала, но взгляд Веника мне не понравился. Падальщик наблюдателен, иногда даже чересчур.
Слав был мужчиной средних лет, бритым налысо, отчего его уши казались оттопыренными. Замшевая жилетка, парусиновые брюки, светлая рубашка с широкими рукавами и узкими манжетами, в таких обычно изображают капитанов кораблей под алыми парусами, только без художественной росписи кровью, как у хранителя. Искаженное от боли лицо в отблесках пламени казалось гротескной маской.
— Слав, — на этот раз в голосе старика слышалось облегчение, хранитель протянул руку, помогая ему подняться, — что происходит?
— Если б я знал. — Мужчина обвел глазами комнату, разбросанные вещи, перевернутую коробку, два тела на полу и кивнул нам. — Всюду тени, а эти, — он поддел ногой лишенного, — нападают не наобум, им указали цели. Правильно указали, — хранитель выделил первое слово, — Тарас мертв. Остались Варька с Титом и ты. Если еще кто-то… — он отвернулся, — мы не удержим non sit tempus .
— Простите, что прерываю встречу старых друзей, — вмешалась явидь, — но чем быстрее мы уберемся из дома, тем лучше.
— Куда идти? — повернулся к ней хранитель. — Полсела горит, дома вспыхивают сами по себе, как пропитанные керосином, но ни одного колдуна, ни следа заклинания. Надо бежать со стежки, но… — Он замолчал.
— Гархи откуда-то пришли, — продолжил за него падальщик, — крайний вариант. Два из трех, что у перехода нас ждут.
— Есть место. — Я подошла к окну.
— Источник, — кивнул Веник, он тоже думал об этом, — у теней и лишенных разума одна основа — магия. Источник им не перейти.
— К тому же, — добавила я, — воду очень трудно поджечь.
— Сможешь привести туда Варьку и Тита? — спросил Сергий.
Каким слышался этот разговор гробокопателю и змее? Кто эти Варька и Тит, которые дороги не только хозяину коричневого дома, но и охраняющему стежку? Члены семьи? Друзья? Об остальных жителях Заячьего холма речь не шла. Каждый сам за себя.
— Постараюсь, — кивнул Слав и тут же уверенно добавил: — приведу. А ты?
Дедок закатал рукав клетчатой рубашки и сказал:
— Руну поставь, и дойду хоть до Серой цитадели.
Хранитель заколебался.
— На тебе амулет, вместе с руной ты словишь двойной откат и откинешь копыта к утру.
— Я застал эпоху Единения, время, которое было лучшим в моей жизни, пусть другие и боятся его помнить. Без руны, Слав, я вообще не дойду. Это, — он хлопнул по колену, — не позволит. Давай, время уходит. — Он посмотрел на свой поглотитель шума. — Ну стану я на пару дней шумным, как петух в чужом курятнике, несмертельно. Да и болью меня не удивишь. — Дед тряхнул головой и потребовал: — Рисуй!
Хранитель поднял руку, сквозь светлую ткань рубашки пробился алый сполох. Браслет вспыхнул, Слав призвал силу, накрыв ладонью руку старика выше запястья. Кожа осветилась, будто в руках мужчины был уголек. Сергий дернулся, выпустив со свистом воздух. Хранитель печально улыбнулся.
— Держись, старый! — пожелал Слав. — Дадут низшие, увидимся у источника, — и растаял в воздухе.
На коже старика остался ожог изогнутой, небрежной, как росчерк, формы. В руку был впечатан знак. Руна.
— Отрицание боли, — «прочла» Пашка, — смело.
— Идем, — Веник первым вышел в коридор.
Старик разгладил рукав, подхватил рогатку и последовал за ним.
До источника, как пояснил Сергий, было недалеко. Надо пересечь улицу, миновать горящий дом, пройти насквозь Парк-на-Костях, начинающийся сразу за ним, спуститься с холма и, соответственно, подняться на следующий. В обычный день прогулка неторопливым шагом минут на десять — двадцать в зависимости от степени неторопливости.
Падальщик медлил, опасаясь выходить на открытое пространство. Тени давно разогнало пламя, но спокойствия это не добавило.
Еще один тихий долгий, с присвистом, хлопок заставил меня похолодеть, помянуть святых и мысленно попрощаться с этим светом. Зарево, взметнувшее до небес, осветило всю левую сторону улицы. Нашу сторону. То, что коричневый дом еще стоит, я поняла с секундным опозданием. Ударило по его ближайшему темно-розовому соседу.
— Аська Кривая, — с сожалением проговорил Сергий, натягивая кожаные перчатки, — надеюсь, ей хватило ума убраться оттуда, она всегда умела вовремя делать ноги.
Пустая дорога, метров сорок свободно просматриваемого пространства. Давно уже не слышно криков, да немного их и было, здесь жили не люди, имевшие привычку визжать по любому поводу.
— По одному, — скомандовал Веник.
Гробокопатель не суетился, не вертел головой, выискивая опасность, он бежал. Три удара сердца, и он скрылся за стеной постройки, половина которой была объята пламенем. Еще один взгляд, отмашка Сергию. Старик бежал неловко, неуклюже и медленно. С рогаткой в руке, выставляя одну ногу и подволакивая вторую, напоминая деревянного солдатика моего детства, у того тоже ничего не гнулось. И тем не менее дед бежал, не потирая каждую секунду больное колено, не останавливаясь, чтобы выровнять дыхание. Амулет и руна работали, давая ему отсрочку, оттягивая последствия на более поздний срок. Шумная неуклюжесть, свойственная тем, кого плохо слушаются конечности, и боль догонят его, возьмут свое втрое, но до этого надо еще дожить.
Старик уложился секунд в двадцать — тридцать. Я в десять. Можно радоваться — обогнала пожилого человека, почти инвалида. Пашка была нереально быстра, я моргнула, а она уже стояла рядом, из рюкзака весело скалился маленькими клычками зеленоглазый змееныш.
Еще один болезненно оттянутый хлопок ударил по ушам. Вскрикнул Сергий. Везение его дома закончилось. Коричневые стены стали топливом для гигантского костра. Старик обернулся, физическую боль, которую, помнится, обещал мне Семеныч, если будет разрушен знак, блокировала руна, но не другие чувства. Для нечисти дом — это важно. Это воспоминания, это убежище, логово. Его стены видели кровь и слышали проклятия. Твоя территория, ты там хозяин и властелин, ты демон, пусть поклоняются тебе лишь тараканы. Потерять все это. Наши с трудом решаются на переезд, нечисть меняет дом, когда ей не оставляют выбора. Старик стиснул зубы, нашел в себе силы отвернуться.
Я посмотрела на огонь. Вдали взмывал в темное небо столб белого дыма, почти растворенного в черной копоти горящего Заячьего холма. Кто-то успел позвать на помощь.
Узкий проулок между постройками, дома обходились без задних дворов. Деревья подступали к стенам почти вплотную. Стены гудели, пламя нависало над головой. Огонь, взметнувшийся метров на десять вверх, лизал черные ветви, все никак не решаясь перескочить на что-то постороннее. Дом горел, несмотря на осенние дожди и влагу, пропитавшую доски, несмотря на воду, стоявшую в сливных желобах. Искры сыпались нам на головы, но гасли, не долетая до земли. Пламя отступало от живых деревьев, парк был темен.
Мы вгляделись в сумрак. Чуть правее начиналось некое подобие пешеходной дорожки, посыпанной гравием. По такой сделаешь шаг, и хруст пойдет по всей округе. Пашка, не раздумывая, скользнула на газон или что тут могло за него сойти, знаком показав падальщику, что пойдет первая.
Стволы-великаны, запах влажной земли, очертания кованых скамеек и тени. Много теней. Какие из них останутся лежать недвижимыми, а какие поднимутся и начнут охоту на двуногую дичь, неизвестно.
Оглядываясь назад, можно сказать, нам повезло, безлюдный парк не привлекал гарх. За некоторым исключением.
Пашка скользила впереди, не особенно торопясь, но и не давая нам со стариком расслабиться. Веник дышал в затылок. Мягкая земля пружинила, пока нам удавалось избегать шумных камешков, дорожка была скорее исключением, чем правилом, ну или гравия на задумку не хватило.
До лавки оставалось несколько шагов, когда тьма рядом с ней шевельнулась. Явидь даже не остановилась. Змея смела тень с лавки и резко ушла в сторону. Серебристый росчерк покрыл расстояние до твари за считаные секунды. Шарик старика вошел в тень. Гарха повернулась, поводя белесыми яркими глазами, и пригнулась для атаки, которой не последовало. Отправленный в полет атам вошел в глазницу, не успела она сделать и шага. Вот и все. Никто не притормозил, никто не сказал ни слова. Они убили тень походя, с обманчивой и заставляющей завидовать легкостью.
Тварь повалилась на бок. Пробегая мимо, падальщик небрежным движением выдернул каменный клинок. Света не было. Тень не жила, искра жизни давно покинула ее.
В центре парка я поняла, чему он обязан своим названием. Костям. Могильные камни, начавшиеся как-то невзначай, к вершине холма уплотнились настолько, что никто бы не назвал это парком, только кладбищем. Одно надгробие, второе, вычурное, с изгибами, и строгий прямоугольник камня, тяжелая плита и буквы старой инописи, изобилующие завитушками. Гравийная тропинка, вдоль которой мы шли, кончилась, сменилась влажной, усыпанной листьями землей. И могилами. Кучей могил. Старые захоронения, местами просевшие и покрытые мхом. Ни одной ограды.
— Парк-на-Костях, — пробормотал Сергий.
Старик дышал с присвистом, по лицу тек пот. Сколько ему лет, жившему в трех эпохах? Тысячи две? Больше? Он был стар даже по меркам нечисти. Ему было тяжело и, наверное, больно, если бы не руна отрицания на руке, он бы не дошел, без вариантов.
— Вы хороните здесь своих? — тихо спросила я.
— Ушедшие нет, — удивился дед, — это, — он взмахнул рукой, — было здесь до нас, а может, и еще раньше. Мы не стали трогать чужую смерть, даже облагородили, лавочки, значит, дорожки, то да се, чтобы вечером было приятно прийти посидеть. Мы не выбираем, где откроется стежка, а берем то, что отпускает non sit tempus .
Рассуждения Сергия прервал свист. Нарастающий, ввинчивающийся в уши, заставляющий втягивать голову в плечи, ждать хлопка и оглядываться в поисках пожара. Тихое бум. Мы обернулись, готовые ко всему. В этот раз пламя было скромным. Горела убитая несколькими минутами назад гарха. Тень пылала ярко, словно кто-то не пожалел на нее бензина.
Листья на земле обугливались и скручивались, кованая скамейка стояла в огне, создавая сюрреалистическую огненную картину.
— Так вот как… — Пришло понимание, и я прикрыла глаза.
Мы сами их убивали, а они по прихоти незнакомого, но умелого мага мстили. Тела сгорали, обращая все окружающее в пепел. Не знаю, что было задумано изначально, уничтожение следов или еще что, но результат был страшен, за несколько часов от Заячьего холма не осталось трети.
— Бегом, — рявкнул Веник. — Все потом.
Мы петляли среди надгробных плит и памятников, целых и расколовшихся, выступающих и сравнявшихся с землей. Их было много. На некоторые падальщик вскакивал без малейшего почтения, оставляя на влажном мху отпечатки рифленых подошв, некоторые перепрыгивал. Старик хромал. Стоило миновать центр, как черная жирная земля снова вытянулась в газоны, шедшие вдоль очередной гравийной дорожки, идущей под уклон.
Мы спустились вниз. Холм со срезанной верхушкой был очень близко, одно усилие — и мы на месте. Парк-на-Костях, оказавшийся, несмотря на жутковатое название, кладбищем, где мертвые лежат себе спокойно, не то что в Дивном городище, остался за спиной. Исчезли могильные камни и скамейки, сошла на нет дорожка, облагороженная камнями, поредели деревья. Но светлее не стало. В ложбине между холмов нас встретил ставший уже привычным влажный мрак.
Сергий остановился, оперся рукой о бедро, дыхание выходило из груди с шумом и свистом. Деду нужна была передышка, если, конечно, падальщик не собирался нести его на себе. Он не собирался.
Отсюда брали начало сразу несколько холмов, стоило задрать голову, и мы видели плоскую вершину одного, поросший калиной склон другого, самого первого, где встретил нас Игнат, зарево пожара на третьем, что стоял чуть южнее. На месте голубого дома, на который указал брежатый, пылал огонь. В свете пламени мы без труда разглядели тех, кто сидел, стоял или прыгал вокруг костра. Тени. Много теней, шамана с бубном или дрессировщика с хлыстом не хватало. Не знаю, как остальные, а я порадовалась, что сейчас нахожусь здесь, а не там.
Сергий выпрямился и кивнул гробокопателю. Пашка взмахнула лапой, они с Веником в очередной раз поменялись местами, ведущий и замыкающая.
Я успела поверить, что все получится. Несколько сотен метров вверх по склону, и мы у источника. Подъем не по центральной аллее, а по очередной тропе, вытоптанной среди редкого перелеска.
Они упали на нас, когда мы прошли половину пути. Несколько фигур прыгнуло сверху. В первый момент мне показалось, что их не меньше десятка. Когда на тебя летит что-то большое и рычащее, это страшно.
Меня сбили с ног. Я покатилась вниз, цепляясь за ломкую траву. Крик оборвался, удар о землю выбил из груди весь воздух. Мир перестал вращаться только у подножия. Кто-то упал рядом. Голое тело, тихое рычание и лапа вместо руки.
Я давно уже не замечала их лиц. Морды, когти и даже нагота смотрелись естественно, ведь зверь, в отличие от человека, не носит одежды. Я давно перестала видеть в лишенных людей.
За что и поплатилась. Потому как этот отличался. Вернее, эта. Женщина, немолодая, но и не старуха, лет сорока, растрепанная, кожа, вымазанная землей, отвисшая грудь, ударявшаяся о живот. В глазах — мрачная радость хищника, догнавшего выслеживаемую добычу. Лишенные не нападают без цели.
Вверху с треском сломались кусты, зашипела явидь, выругался Сергий, молчал Веник и рычали звери. Пока я могла рассчитывать только на себя.
Больше можно не гадать, зачем нас позвали в Заячий холм.
Лишенная прыгнула, я перекатилась в сторону, выдергивая правую руку из перевязи. Когти вспороли землю в ладони от бедра. Я тут же воспользовалась моментом, поджала ноги и выпрямила, ударяя ее в плечо. Она припала на локоть превращенной в лапу руки, вскинула голову и совершила невозможное, несовместимое со звериной натурой. Она схватила меня другой, обычной рукой совершенно человеческим жестом. Грязные пальцы сомкнулись на лодыжке. С удовлетворенным рычанием она дернула меня к себе. Я клацнула зубами, проглотив испуганный вскрик, а она уже восстановила равновесие и занесла лапу для удара.
Я отмахнулась клинком в инстинктивном защитном жесте. Когти столкнулись с металлом, сила удара отдалась в костях. Второй рукой лишенная перехватила мое запястье, блокируя лезвие. Она со всей силы впечатала мою руку в землю. Еще раз и еще. Нож вылетел. Торжествующий высокий рык вырвался из ее измененного горла. Широкий замах лапой, чтобы уж наверняка. Стилет прижат вместе с левой рукой к земле. Все.
Лишенная зарычала и вздрогнула. Рык перешел в крик, на плече у нее расцвел кровавый цветок. Секундное замешательство, но его хватило для удара в морду. Я ударила наотмашь перебинтованной рукой, понимая, что это единственный шанс. Ударила, вкладывая всю силу. Хватка на запястье тут же ослабла. Я рванулась, освобождая руку, и закричала. От усилия, от страха, от собственной решимости. Нельзя давать зверю ни секунды, ни удара сердца, иначе все отвоеванное обернется бессилием. И смертью. Я подалась вперед всем телом, принимая вертикальное положение, не обращая внимания ни на когти, ни на клыки. Я врезалась в нее всем корпусом.
Лишенная подавилась рыком, чуть отстраняясь в сторону. Я увидела своего неожиданного спасителя. Старик стоял на склоне на одном колене, вторая, негнущаяся, нога отставлена в сторону, в руках очередной серебристый шарик, и резинка уже отпущена. Второе попадание. Лишенная завалилась вперед, опрокидывая меня обратно на землю. Из пробитого затылка брызнула горячая кровь. Она уже умерла, хоть еще и не знает об этом. Последним усилием в последнюю секунду отпущенного ей времени она пыталась сделать то, для чего ее создали. Для убийства.
Острые клыки вошли мне в бок прямо сквозь одежду и сжались.
Меня кусали и до этого. Мальчик, имени которого я не помню, в детском садике. Соседская собака, мелкая и злобная, как ее хозяйка. Котенок, подобранный мамой на улице и принесенный в дом взамен умершего хомячка. Попугай в гостях за неосмотрительно просунутый между прутьев клетки палец. Алиса, когда резались зубки. Но никогда так сильно, с такой жаждой причинить боль. Ветровка не спасла. Мне показалось, что я слышу скрежет зубов о ребра.
Я завизжала, изогнулась, отталкивая тело лишенной ногами и руками.
— Тихо, девонька. Она уже с ушедшими. Тихо.
Я всхлипнула, отпихнула зверя и зажала рукой бок. Посмотреть, что там, не хватило смелости.
Сергий поднял рогатку и отправил очередной шарик в полет. Но вместо лишенного закричала явидь, скорее от злости, чем от боли. Дед выругался. Спустя секунду, между мной и Сергием приземлилось изломанное тело.
— Мазила, — зашипела Пашка, приближаясь, глаза горели медью, когти вырывали из-под ключицы шарик, от которого шел дымок.
Дед развел руками.
Выше по тропе все еще шел бой. Странный, почти сюрреалистичный, где жертва и охотник неожиданно для них самих поменялись местами.
Для Веника тоже был приготовлен лишенный. В данный момент зверь ожесточенно скреб лапой в спортивном ботинке, неизвестно как слетевшем с ноги падальщика, оставшегося в неопределенного цвета носке с дыркой на большом пальце. Лишенный сосредоточился на вещи, совершенно не обращая внимания на гробокопателя. Тот, по-моему, был обижен таким невниманием, стоял, наклонив голову, рассматривая бывшего человека одним глазом. Веник медлил, атамы были по-прежнему в его руках, а не в теле зверя.
Дешевый амулет старика все же работал, несмотря на кустарность и ожидаемый откат. Лишенный ориентировался по запаху, а его не было. Стоило подняться после первого сбивающего с ног броска, уйти с линии атаки, оставив на откуп ботинок, и зверь перестал его чуять. Вещь, на которую не распространялось действие амулета, пахла целью, но не сама цель, стоящая в десяти шагах выше по склону.
Пашка хихикнула. Это действительно было бы весело, если бы не было так страшно. Гробокопатель очнулся. Зверь тоже. Ботинок выпал из лапы с тихим стуком и покатился вниз. Картина маслом — голый человек, ботинок и другие. Эти «другие» и привлекли внимание зверя. Может, его создатель подстраховался, а может, все лишенные получили несколько целей. Есть основная, есть резервные… наверное. Не знаю, как еще объяснить произошедшее далее.
Лишенный повернул моду, скошенные азиатские глаза бывшего человека остановились на мне, по телу прошла дрожь. Ботинок все еще катился по склону, а зверь уже взял новый след.
— Нет, — вскрикнула я, неловко вставая.
Рана на боку была забыта. Я была категорически не согласна с тем, что происходило, с тем, что могло произойти.
Все пришло в движение. Веник прыгнул на зверя. Они разминулись на краткое упущенное мгновение. Бывший человек заскользил вниз по склону, взрывая большими ступнями сухую траву. Старик выстрелил, но промазал, снаряд зарылся в листву. Явидь щелкнула хвостом, она стояла чуть правее, остановить лишенного не могла, только ускорить, тот совершенно не возражал.
Все произошло очень быстро. Бывший человек съезжал на меня, не обращая внимания на содранную об землю кожу.
Веник с силой швырнул нож, задев бывшего человека по касательной, слишком уж хаотично подергивалась голова зверя. Каменное лезвие распороло скулу и отскочило в сторону, спускаясь по тропе уже самостоятельно, собирая палую листву и траву, пока не замерло чуть выше меня. Зверь рыкнул, дернулся, останавливаясь, вертя башкой, выискивая опасность. Я знала цену таким секундам бездействия. Я сдернула стилет. В моих руках плоское лезвие летает лучше, чем трехгранное. Но бить по глазам необязательно, можно и в корпус, надо лишь сократить дистанцию. Мы начали двигаться одновременно, зверь, оскалившись, прыгнул вниз, стилет сорвался с пальцев и через секунду вошел в тело. Всего на треть длины. В живот чуть ниже и правее пупка. Брызнула кровь. Бывший человек закричал, кишки — это всегда больно. Но не смертельно. Лишенный дернулся, но не остановился. Не мог и не хотел. Я слышала шипение явиди, видела, как скользил за бывшим человеком Веник и наверняка оттягивает резинку рогатки дед. Все быстро, все на грани. Лишенный уже мертв, остается выяснить, захватит ли он меня с собой или нет. Кто успеет первым? Лотерея. Пан или пропал. Ты или тебя.
Атам тускло блеснул в пучке травы, до него шаг. Одно усилие, полсекунды. Я успела нагнуться и схватить, но не подняться. Ударила снизу. Каменное лезвие вошло в живую плоть.
Я действовала и надеялась, что этого будет достаточно, каждую секунду готовая ощутить, как острые когти вспарывают плоть, а потом мне станут глубоко безразличны все гархи и лишенные, Заячьи холмы и Юково вместе взятые.
Метать стилет — это одно, бить самой — другое. Оправдываться тем, что не было выбора, бесполезно. Я бы сама себе не поверила, хотя очень хотелось.
Атам вошел в человека. Я почувствовала сопротивление живой плоти, тканей и мышц, пальцы ощутили равномерную пульсацию. Так бьется сердце. Так оно угасает. Лишенный давил на каменное лезвие всем весом, вгоняя его еще глубже. Зверь вздрогнул, пульсация прервалась, возобновилась, сбиваясь на хаотичный ритм. Дрожь и оглушающая тишина, которую ты слышишь не ушами, а руками. Тело разом отяжелело.
Прежде чем я выпустила рукоять атама, через него прошла искра. Та жизнь, которую я погасила. Чужой огонь растекся по венам.
Святые! Это было незабываемо! Сравнимо с оргазмом. Но это другое. Это радость ребенка, съезжающего с горки такой высокой, что захватывает дух. Это чудо первой улыбки твоей дочери. Это ощущение абсолютного счастья, когда просыпаешься среди ночи и протягиваешь руку, чтобы дотронуться до того, кто лежит рядом. Это твой мысленный крик от счастья, когда он дотрагивается до тебя в ответ. Все самое лучшее, что довелось и еще доведется испытать. Это малая часть того, что чувствуешь, когда атам пьет чужую жизнь. Восхитительно и преступно. Невозможно не желать продолжения. Невозможно не закричать, поднимая глаза к темному небу, чтобы услышали в каждом уголке Вселенной.
— Все, — донесся до ушей шепот, и теплая ладонь легла поверх моей, — все. Отпусти.
Голос мягкий и вкрадчивый, как невыполнимое обещание. Я повернула голову, его худое скульптурно-узкое лицо с грубой повязкой через один глаз было очень близко. Мягкое касание, обманчиво-мягкое, и искру жизни забрали из моих рук. С губ сорвался вздох разочарования. «Не опьяней», — так напутствовал Сергий, вручая гробокопателю атамы. Не опьяней! Святые! Я как раз была пьяна своим первым убийством.
— Ольга! — Резкий, как удар, крик. — Веник! Гархи!
Я с трудом отвела взгляд от лица падальщика. Восхитительное ощущение разбилось вдребезги. Лишенный мертв, его тело лежало у моих ног, а по рукам текла кровь, его и моя. Но Пашка почему-то указывала в другую сторону. Туда, где десятью минутами ранее мы видели гарх, собравшихся у костра. Огонь горел, а вот теней там заметно убавилось. Большая их часть уже находилась метрах в двухстах от нас. Больше десятка не живых и не мертвых созданий преодолели полпути от подножия соседнего холма. Минута — и они будут здесь И мы проиграем на финише.
Твари не дали нам ни одной лишней секунды. Если раньше мне казалось, что время бежит, то теперь оно полетело быстрее, чем мысль.
Атамы уже в руках у Веника, который рывком поставил меня на ноги.
— К источнику! Живо! — крикнул он, и первый сорвался с места, устремляясь к срезанной вершине.
Стремительный бросок Пашки смазался, не силуэт, размытая тень. Я побежала следом. Сергий, изначально стоявший выше, на глухоту не жаловался.
Никогда я еще не бежала так, на износ, изо всех сил, а за спиной была тишина, которая пугала больше грозного рыка и топота лап. В какой-то момент я обогнала старика, тот напоминал жалкое и неповоротливое насекомое с несгибающимися суставами, но он бежал как мог.
Гархи были быстры и бесшумны. У меня был шанс, у Сергия — ни малейшего.
Дыхание рвало грудь, ноги становились тяжелее с каждым движением. Я задрала голову, Пашки давно уже не было на склоне, падальщик как раз достиг вершины и оглянулся на нас с дедом, мотнул головой, подгоняя, и отвернулся. Более чем красноречивый жест. Помочь старику — это одно, отдать за него жизнь — совсем другое, воевать с десятком теней ради почти незнакомого деда гробокопатель не собирался.
Я обернулась, когда до вершины оставалось несколько шагов и уже слышались перекликающиеся голоса. Спасение было так близко.
Дед стоял, склонив голову и упираясь руками в бедра. Рот открывался и закрывался, пытаясь успокоить бесшумное, поглощенное амулетом дыхание. Мы встретились глазами. Он все понимал.
Старый, старый сваар. Ему в любом случае не так много и оставалось. У него за плечами прожитая жизнь, а моя еще впереди, и мне очень хотелось ее прожить. Дед прошел свой путь, я свой — нет.
Каждое движение сковывало острое сожаление и признание собственной глупости. Не имело значения, насколько близко был источник, отвернуться от старика я не могла.
Десяток шагов вниз по склону. Шуршала сухая трава. Сергий поднял голову. Первые, самые прыткие гархи уже метрах в пятнадцати, два-три прыжка, дед даже не успеет обернуться. Он и не стал, стиснул зубы и сделал шаг вперед. Один. Второй. На третьем его желтоватое лицо посерело, рука взметнулась к груди. Я подскочила вовремя, чтобы не дать ему упасть, подхватила под руку. Колени подогнулись, даже больное. Старик вздрогнул. Я бросила взгляд через плечо. Десять метров.
— Слав, — захрипел на выдохе еле слышно Сергий, — ради ушедших… — и стал заваливаться на бок.
Я его не удержала, лишь чуть смягчила падение. Старик делает вдох. Не звук, а колебание воздуха, отчаянное движение губ.
Пять метров. Что-то свистнуло в воздухе. Глаза той тени, что бежала первой, погасли. Там, где горели белые огни, торчала приметная каменная рукоять.
Нет, Веник не прибежал на помощь, не спас принцессу от черных чудовищ. Он вернул нож старику, как и обещал. И сделал это, не покидая вершины. Второй бросок, и еще одна гарха падает, запутавшись в собственных лапах. Падальщик выиграл для меня и Сергия несколько секунд.
Я склонилась к деду, слов не было, надежды тоже. Старик захрипел. Краем глаза я успела заметить размытую тень, прежде чем что-то жесткое и сильное вздернуло меня в воздух. Мир перевернулся, дыхание перехватило. Сваар остался где-то внизу. Картинка перед глазами смазалась, к горлу подкатила тошнота.
— Нет, — хотела выкрикнуть я, но ветер холодным порывом загнал слова обратно.
Ноги коснулись земли неожиданно, стальной обруч, сжимавшийся поперек тела, исчез. Я упала, прижалась щекой к сухой траве. Мир стал прежним. Рядом свился в кольцо мускулистый темный хвост. Теперь я примерно представляю, что чувствуют те, кого хватает явидь. Я не поднимала глаз ни на Пашку, ни на гробокопателя в дырявом носке. Они и так знали, чувствовали мое облегчение. Умирать я не хотела. Они спасли мою жизнь, не задавая вопросов и не мучаясь моральными дилеммами. Решили за меня. Благодаря им я могу смотреться в зеркало и не стыдиться того, что вижу. Это не я оставила старика умирать в одиночестве. И тишине.
Тени достигли вершины спустя череду томительных мгновений. Их было с избытком для Сергия и более чем достаточно для нас.
Веник зарычал и пригнулся. Я застонала. Пашка подняла хвост. И со всего маха опустила куда-то за наши спины. Хлесткий, звонкий удар. Нас окатило ледяной водой с головы до ног. Веер прозрачных брызг разлетелся по округе.
Вода из источника вскипала, встречаясь с не живой и не мертвой плотью. Капли шипели, кислотой прожигая темные тела насквозь. Гархи, бежавшие первыми, рухнули под ноги тем, кто шел следом. Глаза гасли, даже если на морду не попало ни одной капли. Источник смывал магию, с помощью которой их создали.
Хвост змеи снова поднялся. Тени задрали головы в едином порыве, будто собирались завыть, но не исторгли ни звука. Уцелевшие твари отпрянули. Пашка ударила. Опять ледяной душ. Тени отступали, мотая большими головами, оставляя менее везучих сородичей на земле.
Они не вернулись ни через минуту, ни через десять. Холодно.
— Он мертв? — спросила я непослушными губами, вытерла лицо рукой, стряхивая лишнюю влагу и с трудом поднялась.
Одежда была в земле и крови. Бинты, перетягивающие правую руку размокли. Я осторожно коснулась дыры в боку, и тут же зашипела от боли. Одно радовало: раз кишки не вывалились от этой чехарды по холмам, значит, жить буду. Наверное.
— Дед мертв?
— Да, — ответил высокий голос.
Я развернулась. Рядом с глубокой природной чашей источника стояли трое, еще десятка четыре топтались неподалеку. Выжившие сейчас больше всего напоминали людей. Грязные, окровавленные и напуганные. Кто-то упивался своей и чужой болью, кто-то впал в апатию, кто-то был ненормально оживлен.
Ответила мне смутно знакомая полная женщина. Рядом с ней топтался, наоборот, худой, как скелет, мужчина с дергаными движениями и взглядом религиозного фанатика.
— А non sit tempus ?
Женщина перевела взгляд на стоящего чуть поодаль лопоухого лысого мужчину. Хранитель не отрывал глаз от темного неба, уже подсвеченного на востоке первыми робкими лучами солнца. Там, где свет встречался с тенью, пришло в движение что-то большое, что-то живое, что-то страшное. Оно качалось то в одну, то в другую сторону. Безвременье пришло в движение.
— Ты нас не получишь, — выкрикнул в небо тощий мужчина, — я не побегу! Слышишь, ты! — Он потряс кулаками.
— Тит, успокойся, — попросила женщина, — никто не побежит. — Она покосилась на молчаливого хранителя и тихо добавила: — Если нам оставят выбор.
Меньше пяти десятков не совсем людей — все, что осталось от Заячьего холма. Стежка, дома в огне да всколыхнувшееся безвременье. И источник. Ради него мы все здесь. Даже гархи и их создатели. Причина и следствие. Нападение на источник — пощечина Седому. Грядет не война, грядет уничтожение.
В самом источнике не было ничего необычного, такие родники встречаются повсеместно. Прозрачная, кристально чистая вода нашла выход на поверхность. Посреди круглого пруда, похожего на плошку с водой размером с ванну, поднимался колпачок — бугорок. Уверена: если сунуть руку в ключ, можно ощутить, какой упругой и подвижной бывает вода.
Веник устало наклонился, зачерпнул ладонью из родника, поднес к губам и с жадностью выпил.
Пашка сняла рюкзак и стала кормить Невера из металлического рожка, змееныш довольно похрюкивал. Война войной, а обед по расписанию.
С юго-западной стороны источника раздались встревоженные крики. Я чуть не застонала: «Что еще на наши головы?» Но ни паники, ни порыва к бегству в голосах не ощущалось. Никто не рычал и не выпускал клыки. Скорее, растерянность и непонимание, потом любопытство, предвкушение и даже злорадство. А ведь Пашка права, я научилась читать эмоции. По звукам голосов, тембру, тону и ритму слов. Становлюсь нечистью, самое время порадоваться и оплакать гордое звание человека.
Все, кто был на холме, смотрели в одну сторону. Там, на юго-западе, на границе видимости среди уходящих за горизонт холмов, разгорались яркие оранжевые точки — костры. Что бы там ни находилось, оно тоже пылало, как и Заячий холм.
— Поберково! Поберково горит! — закричал кто-то.
— Низшие!
— Где стражи пределов!
— Уничтожают источники, как можно…
Полная женщина закрыла глаза. Слав шагнул к ней и положил руку на плечо. Хороший жест, утешающий и где-то даже собственнический.
— Варька… — слов у хранителя не было.
Она мотнула головой, выдохнула и, взяв себя в руки, выпрямилась, устремляя взгляд к далеким огням. Я сразу вспомнила, где сталкивалась с ней раньше, видела, как эта женщина так же собирается с духом и вскидывает голову. Сегодня на ней не было длинного платья, так не понравившегося некоторым гостям Кирилла. Староста стежки Заячий холм и его опора — ведьма Варвара.
— Интересно получается, — протянул падальщик.
— Что? — спросила я.
— Джинн сказал, что он из Поберкова? — Веник прищурился.
— Да. — Я потерла уставшие глаза.
— А указывал, если вы заметили, совсем в другую сторону. — Гробокопатель с минуту смотрел на холмы с точками огней, будто они могли объяснить необъяснимое.
Нечисть не может потерять ориентацию или заблудиться. Никогда, в силу обоняния, памяти и врожденного чувства направления.
Холмы продолжали гореть в темноте, и им не было дела до букашек, ползающих по склонам.
Падальщик отвернулся и сел на траву, скрестив ноги.
— Что теперь? — растерялась я. — Что делать?
— Ждать, — ответила явидь, свивая хвост в кольцо и опускаясь рядом.
— Чего?
— Кого, — поправил гробокопатель, — Хозяина. У них сегодня здесь «толковище», не забыла? Уверяю, столько призывов о помощи, — он описал рукой полукруг, — он не пропустит.
Нас окружали не только холмы, не только огни и дым, несколько столбов белого дыма висели на фоне ночного неба, жирные меловые штрихи на ученической доске.
Я села на траву, поплотнее закутываясь в куртку. Холодно и мокро. Усталость навалилась разом. Не хотелось ничего, лишь остаться во тьме и неподвижности. Болело все: бок, руки, ноги, мышцы, кости, лицо, глаза и даже волосы.
Гудели голоса, изредка слышались всплески воды, дул ветер. В голове пустота, но лучше уж она, чем картинка-воспоминание с упавшим и силящимся что-то сказать Сергием. Змееныш перестал возиться и уснул. Мы сидели тихо. В какой-то момент я заметила, что небо посветлело, звезды померкли. Голова казалась непомерно тяжелой, тело то и дело сотрясала дрожь. Плечо и руки Веника пришлись как нельзя кстати. Глаза закрылись сами собой.
Разбудило меня тепло. Не знаю, сколько прошло времени, солнце уже встало, радуя нас редкими и, скорее всего, последними этой осенью теплыми лучами. Тело затекло. Весь мир затек, не желая шевелиться. Весь этот темный мир.
Сердце забилось как сумасшедшее, скакнув к горлу, паника, как гигантская волна, накрыла с головой.
— Ольга? — Я почувствовала, как напрягся гробокопатель, но ответить не смогла.
Слова имеют вес. Я не могла сказать это вслух. Я думала, что пережила худшее пробуждение. У тех, кто создал этот мир, у ушедших святых отличное чувство юмора, они очень любят доказывать тебе, как ты ошибался.
— Что?! — Он дернулся, и руки сжали меня сильнее. — Говори!
— Веник, — я подавилась звуком, но смогла продолжить: — Я не вижу! Я ничего не вижу!

3
Во мраке

— Что там? — спросила я.
— Ничего, — прошипела Пашка, — говорят.
— Святые, — простонала я, уцепившись за рюкзак с Невером.
Седой вошел на стежку за три часа до полудня. Говорят, был в ярости. Пришлось поверить на слово, лицезреть столь незабываемую картину я не могла.
Я кричала, плакала, вырывалась, не понимая, чего хочу больше: убежать или остаться. Утро у источника запомнилось немногим выжившим неконтролируемой истерикой человека. Взрослого и разумного человека.
Кончилось все так же внезапно, как и началось. Пашке надоело уговаривать, тем более что ни одного слова я не услышала, не хотела. Другое дело пощечина, от которой зазвенело в голове, и резкое шипение:
— Это откат! Прекрати! Это откат от ночного зрения! — Явидь встряхнула меня лапами.
Я всхлипнула, размазывая сопли и слезы по лицу, но биться головой о землю прекратила.
— Источник не поможет, — лениво сказал Веник, хотя мысль о воде едва начала формироваться в голове. — Магия на предмете, не на ней. Зрение работало в усиленном режиме и теперь не работает. Амулет вытянул из нее все резервы.
— Перегрев, как у фена, надо ждать, когда остынет, — добавила Пашка.
Не могу сказать, что мне сильно полегчало, но беспрестанно повторять: «Я не вижу! Я ничего не вижу!» — я перестала. Не знаю, что подействовало — удар или будничное сравнение с бытовым прибором, но через несколько минут я смогла если не говорить, то хотя бы думать.
Через час в Заячий холм вошла свита Кирилла. Я загнала страх никогда не увидеть лукавую улыбку дочери так далеко, как могла, чтобы не было видно даже самой, не то что остальным. Было невыносимо представить, что он увидит меня такой — испуганной, дрожащей и жалкой. Я слепая, но это все еще я.
Все за то, чтобы своими глазами увидеть, как бабка печет блины, оскал явиди, сутулость падальщика. Все, что угодно…
— А сейчас что? — спросила я минут через десять.
— Тихо, — шикнул на меня гробокопатель.
Я подавила раздражение, грозящее перерасти во второй акт истерики, и резкий ответ так и не слетел с языка.
Седой путешествовал с комфортом, со штатом прислуги и под охраной. Такое количество новых людей здесь не видели со дня основания стежки. Градус общего напряжения стал спадать. Село живо, и это главное. Осознание, что все кончилось, пришло как-то вдруг. Чужие потрясенные голоса и, наверное, взгляды.
Гархи исчезли. Тела сгорели вместе с домами. Стежка устояла. Крайние дома всех поперечных к главной улиц срезало non sit tempus . Они ушли в колышущееся марево, наступающее на село шаг за шагом. Погибли две опоры, но две остались. Мы были на волосок. Известны случаи, когда стежка стояла и на двух опорах, но не известно ни одного, когда она удержалась на одной. Вопреки предсказаниям хранителя, Заячий холм стоял, безвременье остановилось, довольствуясь бездушными постройками и сократив территорию Заячьего холма вдвое.
Все радовались. Иногда для счастья нужна такая малость — солнце над головой и хозяин с грозным рыком поблизости.
— Скажите хоть что-нибудь, — попросила я.
В мире без света было плохо. Я цеплялась за якоря звуков, силясь по ним восстановить, представить, что происходит вокруг. Я каждую минуту дергала Пашку или Веника ради того, чтобы услышать их голоса, убедиться, что они здесь, что не ушли, не бросили.
Встречу в холмах из-за такой малости, как разрушенная стежка, никто отменять не стал. Седой и Видящий сошлись на середине. Даю гарантию, в позах скорбь, в глазах твердость. В свое время я на наших секретарей партии насмотрелась по телевизору. Встречу провели меж Поберково и Заячьим холмом. Две палатки на двух холмах, секретари и брежатые — вот что рассказала мне явидь.
Близко никого не подпускали брежатые, поэтому мы устроились на одном из соседних холмов, на каком, не скажу. Веник пошутил, что с таким же успехом можно было остаться на стежке, фигурки встречающихся выглядели миниатюрными, голоса доносились урывками, когда ветер бросал в нашу сторону резкие порывы.
Я вздохнула, ощущая горечь беспомощности. Мне было недоступно ни то, ни другое. Цепляясь за Пашкин рюкзак, я с ужасом осознавала, что мир сузился до грубой материи, пластиковых застежек и твердой кожи — чешуи явиди. Веник как отстранился у источника, так больше ни разу и не подошел. Моя слепота пугала его больше, чем меня. Или отталкивала.
Иногда тело пробирала дрожь, голова гудела. Подранный лишенной бок дергало болью при каждом движении. Ночь на земле близ воды не прошла даром, но на фоне потери зрения беспокоило это куда меньше.
— Секретари передают бумаги, — сказала змея, — будут подписывать соглашение.
— Кровью? — спросила я без всякого сарказма.
— Как же, — буркнул справа падальщик, — бумаги-то подготовлены заранее, заметили?
— Спектакль, — фыркнула явидь, — у Видящего младшенький мелькает, смотри-ка, уже на ногах, и брюхо зажило.
— Эту огненную голову не перепутаешь, — согласился Веник.
«Как и белоснежную», — мысленно добавила я.
— Алисы там нет? — Ответ напрашивался сам собой, но не уточнить столь важную деталь я не могла.
— Нет. — Гробокопатель шевельнулся, я уловила запах мокрой прелой ткани и пота.
— Ставят руны обязательств, — вернулась к происходящему явидь.
Подпись кровью — это для таких, как я, для людей. То, что течет по венам у демона, не выдержит ни одна бумага. Другое дело руна обязательств, это рисунок. Рука, выводящая рисунок заклинания, дает обязательства, от выполнения которых не уйти. Хотя я уверена, соглашения составлены с допуском для маневра как для одного демона, так и для второго.
— У Хозяина новый вестник, — хмыкнул Веник.
— Чему удивляешься? Давно пора. — Змея повела плечами.
— Мне знаком этот человек, — протянул гробокопатель, — один из представительства людей, помнишь?
— Я мало что помню, — в голосе Пашки послышалось веселье, — устала тогда очень, все проспала.
— Я не тебя спрашивал.
— Не представляю, о ком ты, — я подняла голову к небу, солнечные лучи согревали кожу, каждый момент давал надежду: вот сейчас, вот в эту секунду я смогу их увидеть, — вестники чаще выходят из людей. Потомственных торговцев мало.
— Те же заложники, — согласилась змея, — только душу они вручили хозяину.
— Я уже понял, что продешевил, — сухо сказал падальщик.
— Все. Подписали, — явидь качнулась, — машут свитками, как будто можно что-то прочитать.
— Не важно. Сейчас огласят.
Я протянула руку на голос, но либо неверно оценила расстояние, либо Веник отстранился.
— Слушайте, чистые и нечистые… — разнесся над холмами голос нового вестника.
Вестник — это не только скупщик душ. Вестник обладает правом или проклятием, как посмотреть, вещать от имени хозяина, быть его голосом, слова и повеления которого услышит вся нечисть в округе. У людей как? Закон вступает в силу после его публикации в общественном издании. У нечисти после оглашения. Содержать ради этого типографию или сотню-другую писарей здесь никто не будет.
— Воля и закон, плоть и кровь северных пределов, повелитель нечисти и страж переходов Седой демон узрел подлость врага и оценил ее. Узнал его силу и восхитился ею…
— Ну конечно, — процедил падальщик, — больше восхищаться нечем.
— …гниль и зараза хозяйничают в разуме врага. Они заставили его напасть на священное будущее и на чистоту. На детей. На источник, на чистоту, которой и так мало…
— С этим и в самом деле дефицит, — согласилась я.
— …а посему стражи переходов в священном праве мести…
— Священное право, — повторила явидь, — надо бы запомнить.
— …когда один сбивается с пути, долг других направить его через боль и лишения. Посему стежка южных пределов Кощухино с согласия дома Видящих объявляется северной.
— Вот и боль, — припечатал падальщик.
— Внимайте нечистые и чистые… — вступил новый голос.
— Вестник Видящего, — пояснила Пашка.
Кожи коснулось что-то маленькое, прохладное и требовательное. Невер слегка шевельнул пальцами, просовывая ладошку в мою. Неуверенный детский жест. Но какой же правильный и доверчивый. Поймет тот, кто хоть раз держал руку ребенка в своей. Змееныш не так давно проснулся, я чувствовала в нем остатки сна, легкий голод и недоумение тем, что мы стоим на месте. Неверу нравилось, когда Пашка двигалась, нравилось покачивание.
— …в знак нового союза стежка западных пределов Поберково возвращается под сень севера. Таков адат и изъявление, тело и дух западных пределов повелителя нечисти и защитника стежек Видящего демона.
— А вот и лишения, — явидь качнулась, — вот чем заплатили западники за спасение младшего Видящего.

Мир крутанулся, кольцо вокруг талии разжалось. Когда перед глазами тьма, содержимое желудка, даже если это простая вода, остается на месте. Водить за ручки медлительного и слепого человека никто не собирался. Бросить обузу, пока с нее не сняты обязанности надзирающей, Пашка не могла. Веник не спешил носить меня на руках. Змея была сильна и бесцеремонна, жесткий захват поперек туловища, острая боль в ребрах, стиснутые зубы не помогли сдержать стон, перемещение и постановка на землю. Как куклу в человеческий рост. Неверу понравилось.
— Где мы? — Ноги коснулись земли, я покачнулась и раскинула руки, чтобы сохранить равновесие.
— Сторожевой камень на калиновой тропе, — ответил Веник, — брежатого нет.
— Думаю, нам пора домой, — сказала явидь.
— Согласен. Но что, если Юково все еще закрыто? — спросил падальщик.
— Мы пройдем. — Я коснулась рукой монеты на шее.
— В голосе уверенность, оснований для которой я не вижу. — Гробокопатель приблизился.
Я ощутила дуновение воздуха, он остановился в шаге. Обоняния тут же коснулся запах пота, давно не стиранной одежды и крови.
— Ты воняешь, как падаль, — опередила меня Пашка, — нет, еще хуже. Как же вы достали своими откатами.
Не знаю, привлекал ли теперь излишнее внимание змееныш, мы и сами на незаметных не тянули.
— Не нравится — отойди, — лениво процедил Веник, — есть вопросы поважнее. Хозяин знает о нападении на Юково?
— Ага, чтобы не упустить случая и под это дело еще одно село у кого-нибудь отжать, в компенсацию моральных страданий. — Змея фыркнула. — Хозяин знает все, что ему надо.
— Даже не сомневайтесь, — раздался незнакомый голос.
— Низшие! Из-за ваших откатов нас можно голыми руками брать. — Явидь зарычала и дернулась в сторону, мои руки схватили воздух.
Несколько секунд тишины. Я с ужасом представляла, как задаю очередной вопрос, а мне никто не отвечает. Спрашиваю снова и снова, кричу, а тишина остается такой же непоколебимой. Я выдохнула, сжала кулаки и заставила себя успокоиться. Загнала панику в очередной раз в угол.
— Господин новый вестник, — поприветствовал того, кто поднялся на холм, падальщик, — чем обязаны?
— Вас требует к себе хозяин, — человек шел очень легко, — будете на месте выяснять степень его осведомленности.
— Э-э-э. — Я завертела головой.
— Немедленно. — Вестник добавил в голос звука, и приказ прозвенел над холмом.
— Хорошо, идем, — Пашка оказалась рядом, — держись, Ольга.
— Нет, — я почувствовала, как кто-то остановился рядом, — приказ касается двоих. Змея и заложник. Никаких слепых.
«Ну и слава святым», — мысленно сказала я, оперлась о сторожевой камень, улыбнулась во тьму и уже вслух добавила:
— Я никуда отсюда не денусь. Обещаю.
— Мы быстро, — обнадежила Пашка.
Веник по обыкновению предпочитал отмалчиваться.
Мысли отдавали горечью. Кирилл не знал, что я здесь? Или специально исключил возможность встречи? Может, у меня очередной приступ собственной значимости? Или излишнее рвение нового вестника, старающегося исполнять приказ с точностью до запятой, а хозяину все равно, сколько человек и нечеловек к нему приведут?
Я сидела на сторожевом камне. Твердая поверхность впитала то немногое тепло, которым одарило нас утро. Запах падальщика быстро развеялся. Под порывами ветра шуршала трава, калиновые ветки с сухими щелчками стукались друг о друга. Бинт на правой руке высох и покоробился. Целительница — это не врач в районном травмпункте, пальцы двигались легко, запястье сгибалось безо всяких усилий. Я хоть и не видела, но вполне могла себе представить цвет повязки, в которой уже не было необходимости. Я подцепила шершавый край и стала медленно слой за слоем разматывать бинты.
Мир, отнявший у меня зрение, оказался богат на звуки, шорохи, стуки, далекие эфемерные вскрики птиц или людей. Тишина бывает абсолютной лишь в non sit tempus , там я бы ослепла совсем.
Шаги я услышала сразу, идущий не скрывался. Из-под ботинок посыпались камушки. Широкие шаги, уверенные, скорее мужские, чем женские. Неизвестный поднялся на холм, замер. Я отбросила бинты и прислушалась. Два тихих вкрадчивых шага — и тишина.
— Кто вы? — Я не выдержала и заговорила первой.
Отличный вопрос, как раз в стиле фильма ужасов. Продолжение не разочаровало. Неожиданный тычок в плечо, и я упала назад. Я даже не поняла, чем меня так: рукой? Ногой? Копытом? Палкой?
Падение испугало больше, потому как, летя в темноту, не знаешь, чем оно завершится, подушкой из листьев или волчьей ямой. Ударилась о землю и тут же вскочила. Поразительно, но, пока я видела, припасть к земле казалось естественным и безопасным: не потеряешь опору и никто не ударит со спины. Сейчас же в полной темноте, в полной уязвимости я не могла оставаться внизу, как зверек, задравший лапки в ожидании удара.
Быстрые шаги. Я выставила руки и повернулась на звук.
— Так-так, птичка потеряла глазки!
Голос был знаком. Этой ночью я уже его слышала.
Шаги, ветер от резкого движения лизнул щеку. Тычок в плечо.
— Тит? Вы ведь Тит? Зачем…
Очередной толчок положил конец вопросам.
— Ну, вспоминай, птичка! Не разочаровывай меня. В прошлый раз ты казалась умнее. — Шаги по кругу — и тишина.
Да, я знала этот тон, эту насмешку в голосе, каким бы он ни был. Я помнила, кто и когда говорил со мной так.
— Проклятый.
— Привет.
— Чего тебе надо? — спросила я, оглядываясь, инстинкты и привычки трудно изжить, даже если тебя и окружает та же темнота.
— Не мне, — голос, принадлежащий Титу, стал вкрадчивым, — приказ Хозяина, птичка. Я должен тебя вылечить. Оказывается, ему нравятся твои глазки.
— Ты не целитель. — Я повернулась на звук, но он оказался быстрее. Легкий шорох, и костлявые пальцы Тита схватив меня за локти, прижали спиной к худому телу.
— Но я забочусь о костюмах, которые надеваю. — Бес наклонился и, брызгая слюной, зашептал в ухо: — Минута в тебе, и мир расцветет красками. Одно слово, и я все исправлю. Обещаю.
Соблазнительно, другого слова не подберешь. Я была готова на все, чтобы вернуть зрение. Желания имеют обыкновение сбываться. Потерпеть минуту, шестьдесят секунд, и конец беспомощности. Плевать, что предложение отдает пакостью, это как раз в стиле нечисти. Я бы согласилась, если бы не знала, что тот, кто отдал свое тело проклятому хоть раз, должен быть готов, что его могут взять без спросу. Бес не упустит возможности оставить лазейку, они никогда ничего не упускают.
— Нет, — я отвернулась, — возвращайся к Хозяину.
— Упрямая птичка.
Я рванулась, руки Тита держали крепко.
— Я всегда выполняю приказы.
— Нет.
— Не любишь отказы, бестелесый? — Новый голос вклинился в беседу, пальцы беса разжались, и он оттолкнул меня в сторону.
— Джинни, — пропел голос Тита, — ты пришел исполнить мое желание? Похвально.
Ответом ему стал резкий звук, такой не спутать ни с чем, так выскакивает из пазов автоматическое лезвие.
— Евгений, не надо, — попросила я, неизвестно откуда взявшегося джинна, — его нельзя убивать.
— Интересные у тебя знакомства, птичка. — Бес присвистнул. — Костюмчик ценный, но если очень хочется, не стесняйся. — Он засмеялся.
— Блеф, — я повернулась туда, где, по моим расчетам, должен стоять проклятый, — на стежке Хозяин, нельзя чтобы безвременье схлопнулось.
— Отрезать бы тебе язычок, птичка, — посетовал проклятый, — последний раз спрашиваю: даешь разрешение?
— Нет.
— Ну и низшие с тобой. — Он сплюнул и прошел мимо.
Шаги стали удаляться, за одно это уже можно было сказать Евгению спасибо.
— Он ушел. — Голос Евгения прозвучал намного ближе, чем я ожидала.
Осмыслить, насколько джинн опаснее беса — тому хотя бы нужно разрешение, — я не успела. Руки коснулось что-то теплое, родное и очень приятное. Первым чувством было желание продлить прикосновение как можно дольше. Вторым — восторг.
Под ногами появилась трава, пожухлая и ломкая, блекло-коричневый цвет показался ярче ультрафиолета. Тусклое осеннее солнце сияло ослепительней, чем в полдень жаркого августовского дня. Серо-голубое небо, белые облака, черный рисунок облетевших деревьев.
— Так лучше? — спросил стоявший рядом мужчина.
Высокий и мускулистый, светло-русые волосы шевелил ветер, теплые карие глаза светились добротой, нос с горбинкой и полные улыбающиеся губы. На плечах вечерний черный смокинг из моих любимых английских фильмов.
— Вау, — искренне восхитилась я.
— Перебор? — спросил джинн и покачал головой. — Это твоя фантазия, твой прекрасный принц.
— Благодарствую. — Я отвернулась, теперь хоть знаю, насколько все плохо, и потребовала: — Отпусти. Я не буду жить в фантазии.
— Две секунды, — попросил красавец, заглядывая в лицо.
Я знала, что это иллюзия, порожденная магией джинна, но это нисколько не уменьшало желания продлить ее подольше. Я не смотрела на мужчину рядом с собой, он слишком идеален, таким бывают кумиры на плакатах. Меня заворожил окружающий мир. Несколько часов назад он померк, и это время показалось мне вечностью.
Небо, земля, склоны, сторожевой камень, домики внизу. Евгений не стал разрушать иллюзию суровой и грязной правдой, черной сажей кострищ и пеплом. Стежка стояла нетронутой. Таких грубых ошибок джинны обычно не допускали. Он не хотел обманывать, он сделал приятное. Или хотел создать такое впечатление.
— Выслушайте, — попросил мужчина.
Пришла непрошеная мысль, что с таким телом ему место в порнофильме. От представленной картинки щеки залила краска.
— Вы не из Поберкова, — быстро сказала я.
— Нет, — Евгений вздохнул, — вы ведь понимаете, почему я так сказал? Понимаете, к чему все идет?
— Понимаю. — Я задумалась и противоречиво спросила: — К чему?
— Война. Уничтожение несогласных. Присвоение земель на условно законных основаниях. Кровь и боль. Людям тоже достанется. Все наши войны находили отражение в верхнем мире.
— Даже если и так, — я провела рукой по валуну, вглядываясь в пористый рисунок, оставленный временем на его поверхности, — почему вы говорите со мной, а не с Седым?
— Ответ прост. Потому что не можем. Хозяин северных пределов не хочет говорить с нами, не отвечает на зов, не читает писем, не принимает послов. Моя… — он замялся, — Хозяйка не хочет войны. Но желания одной стороны всегда мало.
— Чем я могу помочь? — Я оглядела волнистую линию горизонта. — Что может слепая женщина? Какое безумство она должна совершить?
— Организовать встречу, — красавец взял мое лицо за подбородок и повернул к себе, — с Седым или с Легендой зимы. Все.
— Что взамен? — иронично поинтересовалась я.
— Все, что хотите. Любое желание. Я говорю от имени Прекрасного демона, не от себя, — мужчина улыбнулся смущенной мальчишеской улыбкой, от которой так захотелось протянуть руку и растрепать светлые волосы, — но если ты захочешь, чтобы выполнял я или любой другой слуга юга, только скажи.
— Нет, — я посмотрела в теплые карие глаза, горевшие всеми обещаниями мира, и как можно тверже повторила: — нет. Отпусти меня, джинн.
Мир тут же лишился красок, линии стали темными и жирными, проведенными восковыми мелками, уплотнились, раздаваясь вширь, заполняя собой еще недавно такой цветной мир. Тьма вернулась. Я с сожалением почувствовала, как исполнитель желаний разорвал теплое, родное, как рука матери, прикосновение.
— Нет, — скорее для себя, чем для него повторила я.
— Что ж, — Евгений вздохнул, — тогда пусть льется кровь.
Ушел он беззвучно, как и появился, словно все, что произошло на холме у сторожевого камня, было видением.

Пашка и Веник вернулись спустя час или около того, трудно замерять время, когда вокруг мрак. Я ждала, прислонившись к остывающему камню. В том же месте в той же позе. Запах должен был рассказать им о моих невинных развлечениях в их отсутствие, должен. Но не рассказал, ни одного вопроса так и не было произнесено вслух.
— Планы меняются, — я услышала, с каким звуком чешуя явиди трется о камень, — мы едем в Серую цитадель.
— Зачем? — удивилась я.
— Хозяин не объясняет. Он приказывает, — пояснил падальщик.
— И путь наш пройдет через Поберково, — змея ударила хвостом, — через наше новое приобретение. Или возвращенное старое.
— Не зря же с Хозяином два десятка бойцов и заклинателей, — не скрывал иронии гробокопатель, — надо же убедиться, что стежка действительно осознала, что вернулась под сень севера.
Кирилл путешествовал налегке, одиннадцать машин, три из которых грузопассажирские газели. В одной из них нам и оставили место, к вящему неудовольствию водителя — визирга, как представила его змея.
Сильно трясло, грунтовку размыло дождями. Накатанная колея — вот что здесь называют дорогой — не очень-то отличалась от ее отсутствия. Водитель ворчал на все: на ветер, лужи, грязь под колесами, груз, пассажиров и даже Хозяина. Ревел двигатель, нас бросало из стороны в сторону, что очень веселило Невера и злило его мать. Пашка пообещала вырвать хлипкую душонку из раздутого тела ботара и поместить во что-то более подходящее, например лысую крысу. Для тех, кто не сразу опознает в горе мышц переселенную душу, зрелище должно быть в диковинку. Чтобы ботары управляли чем-то сложнее пращи, уже нонсенс, а тут автомобиль. В закрытом помещении кабины запах, исходящий от падальщика, казался удушающим. Я сцепила зубы, сидя между спутниками, и старалась вдыхать через рот. Но нечисти не нужны слова, чтобы понять, что ты чувствуешь на самом деле.
— Чего б Хозяину до лета не подождать с завоеваниями, — стал жаловаться водитель, — ехали бы по солнышку да по песочку.
До стежки было не больше пары часов по прямой, мы же добирались все три. Более молодые источники пробились на поверхность в стороне от самого старого.
— А если Поберково не подчинится? Не захочет возвращаться в северные пределы? — задала я мучивший меня вопрос.
— Конечно, не подчинится, — фыркнула явидь.
— По-другому было бы неинтересно, — буркнул водитель, — должна литься кровь.
«И пусть льется кровь» — так сказал исполнитель желаний.
— То есть такое действительно возможно? Вот так просто объявить чужие земли своими? И все проглотят? Это абсурд. Почему тогда не один демон правит миром, а четыре? Завтра Видящий присвоит себе Юково, и что?
— Щелчок по носу ему, а не Юково, — ответил гробокопатель.
— Умная какая нашлась, — фыркнул водитель, — дело не в жадности Хозяина. Дело в другом. Во многом другом.
— Прекрасная объявлена врагом, напавшим на мирные стежки и инициатором конфликта, Седой берет контрибуцию, Видящий подтверждает его право, все в рамках закона, — согласился падальщик.
— То есть если Прекрасная сейчас заключает союз с Простым демоном, можно отменить все решения Седого и Видящего? — спросила я.
— Было бы интересно, — визирг крутанул руль, — но нет. Простой давно уже не вмешивается в грызню пределов.
— Почему?
— Потому, — Пашка прижала к себе змееныша, я почувствовала его удовольствие, — он слишком стар для этого. Очень стар. По его словам, возня в песочнице за куличики с детьми ему давно неинтересна.
О четвертом хозяине пределов очень мало упоминаний в той версии истории, что выложена в открытый доступ. Восточники не участвовали ни в одном конфликте последней эпохи. Простой демон не расширял территории, не наносил визиты, не устраивал балов. По слухам, которые во многом противоречили друг другу, хозяин востока родился еще в разделенные эпохи, когда нечисть и люди сидели каждый в своем мире тихо, как мыши под веником, когда еще святые не прошили пространство стежками, открывая своим таким разным детям дорогу друг к другу.
Наступила эпоха единения — время, которое боятся помнить. Простой прошел и ее. Эпоха истребления залила наши миры кровью людей и нелюдей — время, которое проклинают. Хозяин востока удержал шатающийся трон, когда в других пределах демоны исчезали в огне войн. Общая эпоха дала надежду, подаренное ушедшими время, чтобы научиться жить вместе. Мы жили в Тихую эпоху, в живом времени, а повелитель востока все еще занимал свой трон. Будто эпохи были для него днями, а не тысячелетиями.
О его семье не было известно ничего, даже того, есть ли она. Желтая цитадель давно не принимала гостей, очевидцев, побывавших под ее сводами, было удручающе мало. Восточные стежки жили как все: рождались, развивались, умирали, торговали с соседями и с людьми, иногда цапались и пускали друг другу кровь, мстили обидчикам, но до серьезных конфликтов, требующих внимания хозяев, дело ни разу не дошло.
Напрашивался вопрос: как при таком попустительстве восточные пределы до сих пор оставались восточными?
— Дети могут позариться на его «куличики»? — спросила я.
— Не позарятся, — хмыкнул дух-советчик, — были охотники, да сплыли.
— Последний случай вроде был на заре общей эпохи, — задумчиво сказала явидь.
— Вроде, — передразнил водитель, — что за молодежь пошла, дальше Тихой эпохи и не заглядывают, а уж о подаренном времени слышали только то, что так назвали первую мирную эпоху людей и нечисти.
— И что? — перебила я, машина подскочила на очередном ухабе, и я вцепилась в руку Веника. — Что произошло?
— Отстраненность Простого демона приняли за слабость. На одну из стежек востока вошел боевой отряд. Наш отряд, — в голосе водителя послышалась усмешка. — Отец нынешнего Хозяина по молодости был горяч, пока снега не охладили его порывистость и жажду свершений в стиле предков во времена, когда эпохам еще не давали названий.
— Так что случилось? — повторил мой вопрос гробокопатель.
— Ничего особенного. Обошлось без крови. Отряд занял стежку, его встретили с хлебом с солью, расположили со всем комфортом. Никто не сопротивлялся, такую нечисть даже уничтожать неудобно было, отложили на потом. А «потом» получилось совсем иное. Восточники всех встречают ласково, враг ли ты или друг, все едино… Пока не проснутся пески.
— Особенность магии Простых, — змея шевельнулась, — теперь об этом знают все.
— Знают они, как же, — пробурчал водитель, недовольный тем, что его перебили, — если земля под ногами превращается в зыбучий песок, надо бежать, это знают и люди. Но наши-то покрепче будут, многих вытащили. И выжившие позавидовали мертвым. Магия Простого демона очень проста. От песка не скрыться, он есть и в жаркой пустыне, и в плодоносном черноземе, и в вечной мерзлоте севера…
— Ты закончишь сегодня или отложим на завтра? — падальщик был раздражен и не скрывал этого.
— Закончу. — Визирг ударил по тормозам, капот машины нырнул в яму, я вскрикнула, цепляясь за Веника и Пашку. — Когда земля снова стала землей, они поняли, какую простую вещь делает магия хозяина востока. Одно простое действие. Те, кого хоть раз коснулся песок, стали людьми. Пищей.
На несколько минут в кабине воцарилась тишина, каждый примерял на себя последствия магии песков. Я большой трагедии не увидела, но нечисть, очевидно, была другого мнения.
— Больше желающих присваивать песчаные стежки, полагаю, не было, — добавил падальщик.
— Желающие были, исполнителей не нашлось, — сказал водитель.
Зафыркал Невер, тряска не давала ему уснуть.
— С тех пор в игрища пределов восток не вмешивают, — закончил дух-советчик.
Машина сбавила ход. Визирг выругался. Явидь напряглась, змееныш притих. Я почувствовала, как внутри завибрировала тревожная струна. Переход. Второй за сегодняшний день. Первый прошел на удивление легко, меня больше беспокоила проходимость дороги из Заячьего холма с ее рытвинами и ухабами, чем голоса в голове. Я даже зажмурилась, хотя это не имело никакого смысла. Вот и в этот раз — тихий уговаривающий шепот, дезориентация, холод в кишках, тревога, и все. Non sit tempus  окружающее источники, не агрессивно, я заметила это, когда еще шла по калиновой тропе. Нет угроз, нет желания броситься вон и бежать куда глаза не глядят.
Колеса почувствовали дорогу, машина пошла вверх и вывалилась на стежку. Холод схлынул, тревожные мысли, рождаемые в голове, нашептываемые голосами безвременья, затихли. Мы прибыли в Кощухино.
Машина съехала на обочину и остановилась. Я разжала руки. Захлопали дверцы, послышались резкие и отрывистые команды.
— Ждите здесь, — скомандовал водитель, дверь впереди открылась, впуская порцию свежего воздуха в кабину, и закрылась.
— Ага, сейчас. — Падальщик выбрался следом, взял меня за руку и потянул наружу.
Легкий ветер с другой стороны и очередное хлопанье дверцы — я поняла, явидь тоже не собирается отсиживаться в кабине.
Солнца здесь не было, от влаги раскисли не только дороги, но и все вокруг. Грязь вкусно чавкнула, когда я спрыгнула на землю. Ноги едва не разъехались. Я все еще ощущала порождаемую переходом тревогу.
Громкие, нисколько не скрывающиеся голоса. Не захват добровольно отданной стежки, а пикник на обочине. Уверенность, для которой не было никаких оснований. Я мысленно повторила слова падальщика. Это значило лишь одно — недостаток информации.
— Что происходит? — спросила я.
— Много чего, — ответила змея.
Я слышала их суету, движение, перекличку, иногда все перекрывали зычные команды вестника. Если бы такое происходило в преддверии Юкова, гостей бы уже ждал «теплый прием». Тут нас даже не встречали.
— Низшие, — прошипела Пашка.
Крики стихли, будто бы сами собой. Никто больше не произнес ни слова.
— Что? — требовательно прошептала я. — Во имя всех святых, скажите, что происходит?
Страх неизвестности — самый сильный страх. Теплая мужская рука обхватила мою ладонь, пальцы ободряюще сжались. И плевать, что пахнет он по-прежнему отвратно, я не одна — это главное.
— Они ушли, — прошептал Веник, — стежка мертва.
Так вот почему не отпускала тревога, non sit tempus  сжималось. Поберково умерло. Если Кирилл ничего не предпримет, источник уйдет в безвременье, бумажная победа обернется пшиком.
Разговаривали вполголоса, как на поминках, шли медленно. Я крепко держалась за мужскую руку и шла следом за гробокопателем в глубь стежки, ощущая, как колышется безвременье.
— Видящий не стал рисковать, — в голосе падальщика послышалось одобрение, — он увел людей. Седой получил дорогу.
— Каждый судит по себе, — пробормотала Пашка. — Когда Поберково первый раз сменило хозяина, западники вырезали в нем всех: и стариков, и детей, и пленников. Видящий не ждал ничего другого от Седого.
Кто-то позади нас стал отдавать отрывистые команды. Зарычавшие двигатели оставленных машин стали отдаляться.
— Отрядам велено проверить стежку, — пояснил для меня Веник, — остальные вынырнут и встретят нас с другого конца перехода. Идем, — позвал он, — предпочитаю получасовую прогулку часовой тряске.
Мы шли по пустой стежке, бойцы проверяли дома, иногда слышалась бодрая перекличка, иногда ругань, пару раз выстрелы, но никого не убили и не положили тушкой к ногам Седого.
Западники были столь любезны, что вернули требуемое без боя. И хотя все знали, что не обойдется без сюрпризов, разворачиваться никто не собирался.
Я ничего не видела. Не видела брошенные дома, не видела пустые улицы, не видела осторожных, как стая гиен, брежатых. Я не видела. Мы шли. Дорога петляла меж холмов, то поднимаясь, то опускаясь. Ни падальщик, ни явидь не порывались сменить наше местоположение из отстающих в наступающие, предоставляя бойцам выполнять свою работу.
Один раз Пашку что-то насторожило, и они с Веником нырнули в проулок, оставив меня на углу одного из домов. Я стояла, упираясь ладонями в обшитую деревом стену, и вслушивалась в окружающий мир. Иногда мне казалось, что я слышу зов безвременья, а иногда он сменялся гулом в голове. Чужие голоса то приближались, то отдалялись. Я снова услышала выстрелы, но где-то впереди, на этот раз они закончились криками боли. Я замерла, но ничего подобного больше не повторилось.
Не буду врать, что было не страшно, одиночество в темноте не то состояние, которое я бы хотела продлить. Руки стали моими глазами. Стена была шершавой, дерево — старым, в кожу то и дело впивались занозы. Кусок обшивки чуть выше моей головы был смят от удара, вдавлен внутрь, доски треснули, ощетинились иззубренными краями. Чем здесь припечатали? Заклинанием? Или кого-то швырнули с такой силой, что сомневаться в том, что его жизненный путь окончился, не приходилось? И когда? Сегодня в Поберково некому оказывать сопротивление, некого расшвыривать по стенам. Мы с Заячего холма видели, как горело село, много ли выжило после, много ли ушло дальше на запад…
— Порядок? — спросил неслышно подошедший падальщик, беря меня за руку.
— Да. — Наши пальцы переплелись, и он потянул меня в сторону, чувство дезориентации усилилось. — А у вас? Где Пашка?
— Нормально, сейчас подойдет. — Гробокопатель вздохнул. — Ничего нормального на самом деле. Все это неправильно, слышишь? Седой перегнул палку. Так быть не должно.
— Жители ушли, чтобы их не убили?
— Да.
— Неужели это обязательно? Разве нельзя принести какую-нибудь клятву? Присягу новому хозяину, и жить себе дальше?
— Нет. Нельзя, — Веник скрипнул зубами, — можно переселиться из предела в предел, но это запомнят и не простят ни те, ни другие. И при малейшем подозрении… — Он многозначительно замолчал. — Урожденная нечисть предпочитает смерть вечному ожиданию удара в спину, только бывшие люди иногда решаются на смену хозяев. Я их понимаю, не для того они обманули смерть, чтобы принять ее здесь.
Пашка задерживалась, гробокопатель потянул меня за собой. Он часто оглядывался, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону всем корпусом.
— Что-то не так? — Тревога, сквозившая в его движениях, передалась мне.
— Все, — ответил падальщик.
Странное дело: запах я почти не ощущала, пока не думала об этом, но стоило вспомнить, как дышать становилось невозможно. Веник прихрамывал — изодранный ботинок остался на земле Заячьего холма. Он шел все быстрее и быстрее, время для вопросов было не лучшее, и я молчала, хотя бежать вслепую за его размашистыми шагами было страшно. Одно успокаивало — моя рука в его. Падальщик свернул, меняя направление, я споткнулась и полетела на землю, сдирая ладони и колени.
— Что происходит? — задыхаясь, спросила я.
Рывок вверх, он снова поставил меня на ноги.
— Все потом. Быстрее.
Падальщик на мгновение прижал меня к себе и опять потащил за собой. Я уже давно потеряла чувство направления, не было слышно переклички бойцов, никто не стрелял, не отдавал команды. Дорога пошла под уклон, и бежать стало легче.
— Святые! Веник! — выкрикнула я, когда почувствовала, что больше не могу.
Он услышал, сначала замедлился, а потом и вовсе остановился, взял уже за обе руки и повел на себя.
— Здесь мостик, осторожно.
— Какой мостик? — Я сделала шаг вперед.
Запах стоячей плесневелой влаги, дорога сменилась настилом, под ботинками было что-то твердое, а не грязная каша.
— Через сточную канаву. Доски крепкие, но все равно держись. — Он потянул меня дальше, единственный ботинок гробокопателя гулко стучал о мостик, пять шагов и опять влажная мягкость земли.
— От кого мы бежим?
Падальщик не ответил, остановился, огляделся, как и раньше поворачиваясь всем корпусом. Шумно выдохнул и, склонившись к уху так, что горячее дыхание коснулось кожи, прошептал:
— Ничего не бойся. Я вернусь за тобой. Поняла? Жди.
Я уперлась руками ему в грудь и толкнула.
— Кто ты? — Голос от страха сел.
Мужчина отстранился сам, в тягучем жесте было полно сожаления. Кто бы ни прошел со мной этот путь, он ни в малейшей степени не был Веником. Практичным соседом, который давно уже снял с более или менее подходящего трупа ботинки и обулся. Падальщиком, который ни разу не подошел ко мне после того, как я ослепла, не говоря уже о чем-то большем.
Я выставила руку и повернулась вокруг своей оси. Никого. От снедающей тревоги дрожали пальцы.
— Кто ты? Отвечай! — потребовала я.
Тишина давила на уши. Он ушел бесшумно. Когда было надо, он не хромал и не оглядывался всем корпусом, как человек, у которого ограничен обзор. Только Веник никогда так не делал, у него достаточно других чувств, чтобы не изображать ущербного. Больше похоже на представление того, кто никогда не терял зрение, но попытался представить, как это могло бы быть.
Я сжала пальцы в кулаки и заставила себя опустить руки. Не знаю, что пугало больше, незнакомец или его отсутствие. Тишина или звук знакомого чужого голоса. Тьма вокруг или холод в животе.
— Веник! Пашка! — закричала я, — кто-нибудь!
Сбывался мой кошмар, я кричала — никто не отзывался.
— Святые, — я всхлипнула, — почему?
Зачем все это? Убить меня можно гораздо проще, к чему такие сложности? Но этого не сделали. Значит, кому-то нужно, чтобы я находилась именно здесь и сейчас.
Думай, Ольга, думай! Что не так? «Все», как лаконично сказал незнакомец. Незнакомец, ни разу не назвавший Кирилла Хозяином. Незнакомец, рассуждавший о мотивах бывших людей, но не причислявший себя к ним. Гробокопатель — когда-то бывший человеком. Парадокс: притворявшийся был более человечным, чем настоящий падальщик. Как он поддерживал меня! Как брал за руки! Как прижимал к себе! И я растаяла, стала послушной овечкой на поводке, послушно шла, куда вели, не задавая вопросов.
Чтобы увести меня, он должен был нейтрализовать настоящих Веника и Пашку, а это нелегко, особенно когда речь идет о явиди. Очень сомнительная возможность, особенно если змея этого не хочет. Или она в деле. Если это так, то вариант один — приказ отдал Седой, иначе за мою голову с надзирающей возьмут тройную цену. Нет, неправильно. Кирилл знает, что с моей смертью Юково лишится периметра. Причем это не снимает вопроса о сложности, свернуть мне шею мог бы и бес.
В какой момент все пошло не так? Проклятый сказал, что послан вылечить мою слепоту. Я отказалась. Он ушел. Пришел джинн. Еще один отказ. Мы сели в машину. Разговор с визиргом. Грязь под ногами. Веник впервые переплетает свои пальцы с моими. И это уже не Веник, а значит, явидь — не явидь. Мне хотелось, чтобы он был таким. Это мое представление о гробокопателе, и только мое. Я его придумала, желание, а не реальность окружало меня.
Святые! Желание — вот ключевое слово! Мой идеальный мужчина. Исполнитель желаний получил отказ, но никуда не ушел.
— Джинн. — Я задрала голову к небу и закричала: — Отпусти!
У меня ослепли не глаза, он ослепил мой разум. Я слышала выстрелы, но не задумалась, в кого стрелять нечисти, не очень-то жалующей огнестрельное оружие? А было ли это? Джинн держал меня за руку, пропитывая магией, каждое воспоминание может быть подделкой. Что было замаскировано под выстрелы, которые у меня, у человека, ассоциируются с боевыми действиями? У человека, не у нечисти. Я же трогала пробитую стену: если жители ушли, кто же тогда тут резвился? Если ушли… Или бой за стежку был, а меня исключили из него?
Тут же пришла мысль, от которой стало физически плохо. Я все еще цеплялась за собственные видения. С чего я вообще взяла, что меня привезли в Поберково? Сгоревшее этой ночью так же, как и Заячий холм? Я шла его улицами и не чувствовала запаха гари? Вкуса пепла на губах? Жирной сажи на коже? Так где я?
Зачарованный джинном водитель, что подвозил нас из Коврова, видел что-то иное, нежели унылую серость осенних холмов, но тем не менее вел машину. В его видениях поездка была. У меня тоже. Заячий холм остался позади.
Сразу вспомнились ухабы, к несчастью, в нашей тили-мили-тряндии все дороги такие, и водитель, жалующийся на все на свете, кроме очевидного. Не было сказано ни слова о запахе, от которого едва не щипало глаза. Мое представление, моя реальность. Я ждала, что гробокопатель будет вонять, они нет. Запах существовал для меня в те моменты, когда я думала об этом.
Колени подогнулись, и я упала в грязь. Чувство беспомощности захлестнуло целиком. Сегодня с утра я потеряла зрение. Святые, неужели прошло несколько часов? Разум подсказывал, что именно так, но полагаться на него сейчас не стоило.
Ненавижу психарей.
— Отпусти! — кричала я в темноту, ударяя кулаками по земле.
Она была холодной. Еще несколько минут назад я не ощущала ничего подобного. Когда в последний раз меня пробирал озноб? На калиновой тропе, когда я прислонялась к едва теплому сторожевому камню. Потом нет. В чудесное исцеление я не верила. Исполнитель желаний убрал все ненужное. Обманул голову, но не тело.
И ушел. Иначе я бы не обхватывала себя руками, силясь унять дрожь. Не закусывала губу от боли, дернувшей правое подреберье. Холод, грязь, боль, гул и тяжесть в голове — это реальность. Я должна верить, я должна верить хоть во что-то, иначе мне конец. Я зацепилась за эти ощущения, пусть неприятные, зато целиком мои.
Мир сдвинулся. Я почувствовала это движение. Не снаружи. Изнутри. Евгений не менял окружающее пространство, он менял мое восприятие. Каждым прикосновением, которые меня так радовали.
Я сосредоточилась, продолжая вспоминать, отделяя настоящее от выдуманного.
Сколько раз после встречи с джинном на калиновом холме явидь брала меня хвостом? Ни разу. Потому что мне не нравился такой способ передвижения. Меня захлестнуло безумной надеждой, что зрение тоже вернется. Но, увы, мир менялся, но оставался таким же темным.
Фантазия осыпалась шелухой, обнажая настоящее. Заставляя почувствовать то, что было скрыто. Шепот, вихрь чужих убийственных мыслей, натянутая струна ожидания в животе. Переход близко.
Мысли закрутились в безумном хороводе, первую паническую «бежать», удалось приглушить. «Я вернусь за тобой», — всплыл кусочек воспоминания, кусок чужого ложного обещания. Я отмахнулась от него. Настоящее — вот что имело значение.
Я тяжело поднялась, вытянула руки и сделала пробный шаг, потом еще один и еще. Живот скрутило узлом. Я отпрянула в противоположную сторону и едва не закричала от страха. Non sit tempus  было и там. Я медленно повернулась, обводя пространство вокруг дрожащей рукой. Безвременье было везде. И впереди, и сзади, и справа, и слева. Мало того, ледяные сосульки внутри будто бы нарастали, и с каждой секундой магия перехода становилась все сильнее и сильнее.
Я стояла на месте. Это значило одно — non sit tempus  совершало невозможное, оно само шло ко мне. Святые, где же я? Любой переход — это дорога, ее-то под ногами и не было. Пространство без времени окружило меня со всех сторон. Я ушла в non sit tempus . Я все-таки потерялась.
— Здесь все не то, чем кажется. — Я коснулась пальцами разгоряченного лба, пытаясь изгнать из головы все поддельное, что вложил туда джинн, искаженную реальность, отвечающую моим желаниям.
— Трудно отличить правду от лжи? — раздался позади грустный голос.
Я мгновенно развернулась.
— Евгений? — В голосе страх смешивался с безумной надеждой.
Он ведь обещал вернуться? Он не может оставить меня здесь один на один с безвременьем. Сейчас я была бы рада даже маховику из Дивного городища.
Голос был незнакомый. Молодой и печальный, но, имея дело с исполнителем желаний, нельзя полагаться на слух, обоняние или осязание, нельзя полагаться ни на что.
— Увы, — незнакомец шевельнулся и, видимо, протянул мне руку.
Едва почувствовав прикосновение, я отпрянула.
— Я не джинн, — сказал мужчина.
— Чем докажете?
— Ничем. — Спокойный голос без особого апломба, такому все равно, поверят в его слова или нет.
— Где мы?
Послышался горький смешок.
— То есть уверениям, что я не исполнитель желаний, вы не верите, а назови я любую стежку вроде Жаркого местечка, это станет правдой?
Я задрожала, если мы в Жарком местечке, мне конец. Вернее, я уже мертва, но пока еще могу ходить, говорить, думать. Святые, как несправедливо! Не хочу умирать.
— Успокойтесь, — голос стал ближе, — мы всего лишь в Кощухине. В том, что от него осталось.
— В Кощухине? И зачем мы здесь?
— Чтобы умереть, зачем же еще. Я все никак не могу решиться.
— Я не хочу, — озвучила я недавние мысли, меня трясло мелкой дрожью от страха и холода. От близости безвременья.
Фантазии джинна можно позавидовать. Зачем придумывать что-то новое, когда можно заменить одну стежку на другую? Отданное Поберково на отобранное Кощухино. Выстрелы, следы борьбы и отсутствие следов пожара — все то, чему я не находила объяснения, занимало предназначенное ему место.
— Не хочу, — я замотала головой, — не могу быть здесь!
— Мне жаль, — сказал незнакомец.
Впервые я не усомнилась в его словах.
В голове закрутились воспоминания и ложные картинки, которые я, безжалостно комкая, отбрасывала как ненужные. Не хватало информации, не хватало реальности, на которую я могла бы опереться.
— Кто вы? — повторила я вопрос.
— Макс.
— Я спросила не об этом.
— Знаю, — вздох, — я хранитель Кощухина. Хотя теперь вряд ли могу так называться, — говоривший отдалился.
Сколько шагов до границы non sit tempus ? Три? Пять? Десять? Не больше. Я представила, как ноги обвивают щупальца тумана, с которым приходят мысли. Нехорошие мысли, чужие, но их так легко принять за свои. Надо уходить.
Тело бил озноб, я знала, что простыла, знала, что долго не выдержу. Холодно и сыро. Я не нечисть, чтобы отмахнуться от переохлаждения, оно запросто отправит меня в забытье. Как знать, может, видения джинна сменились бредом от высокой температуры, поэтому, даже если я войду в колышущееся безвременье, ничего не изменится.
Стоп. Так нельзя. Нельзя сдаваться даже во сне, иначе не проснешься.
Я вдохнула прохладный влажный воздух и подавила дрожь, боль острым крюком вцепилась в бок. Холод давно был у меня внутри.
— Мы в безвременье? — спросила я.
— Почти, — хранитель был грустным, — честно говоря, карман давно уже должен был схлопнуться.
— Карман?
— Карман, — подтвердил Макс. — Изобретение, — горький смешок, — для казни. Создают пузырь в безвременье, помещают приговоренного, и все. Либо сам свихнется и шагнет в non sit tempus , либо карман лопнет. Отсроченный приговор. Только сейчас он что-то уж очень отсрочился.
Исполнитель желаний не учел, что я опора стежки, пусть и другой. Этого хватило, чтобы продержаться вплотную к non sit tempus  чуть дольше положенного.
— Максим, — позвала я.
— Вообще-то Максуд, — поправил он, — даже странно, какие глупые вещи начинают волновать на пороге вечности, — хранитель хмыкнул, — раньше как только ни называли.
— Значит, выхода нет? — спросила я, не обращая внимания на рассуждения, мне было не до этого. — Совсем? Ни там? Ни там? Ни там? — Я поворачивалась, указывая рукой в разные стороны, дерганые движения отдавали подступающей истерикой. — Нигде?
— Стоп, — руку мягко перехватили, не касаясь, удерживая сквозь ткань куртки. Хранителя было не в чем упрекнуть.
— Как мы здесь оказались? — всхлипнула я. — За что? Кто хочет, чтобы мы умерли так?
— Тебе станет легче, если ты узнаешь? — Голос хранителя стал тих. — Седой отказался выполнять требования Прекрасной, отказался покинуть Кощухино. Ты оказалась не настолько ценным товаром, как мы надеялись. — Руку отпустили. — Ты стала не нужна. Я тоже. Поэтому мы здесь.
Я покачала головой, как же все это по-человечески. Тамария придала большое значение инциденту, произошедшему между мной и Седым весной прошлого года по внешнему кругу в Серой цитадели. Дочь Прекрасной сделала неверные выводы. Возможно, я и занимаю определенное место в системе ценностей хозяина северных пределов, очень хотелось бы в это верить, как-никак я мать его ребенка. Всего лишь. Он уже одну такую на алтарь положил. Я не тот рычаг, с помощью которого можно давить на демона. Они думали иначе. Зря. Значит, пока джинн развлекал меня пешими прогулками, кто-то вел переговоры. Когда они не увенчались успехом, надобность в заложнице отпала. Поместить меня во временной карман — это даже символично. По чьей вине смыкается non sit tempus ? Седой сам виноват, убьет стежку — убьет меня. То, что он весьма далек от угрызений совести, в расчет не брали.
— Почему не нужен ты? — спросила я с тоской.
— Стежку покинули жители. Сила ушла. Я больше не хранитель земли.
Святые! Как же мне хотелось убежать отсюда, от тишины мира, от обреченного голоса во тьме, от смерти.
— Что ты делаешь здесь? — Я села на землю, стало еще холоднее, но в моем случае это уже не имело значения. — В кармане?
— Никто не хочет умирать в одиночку. Даже я, — судя по звуку, Макс тоже не стал стоять, — надеялся, если кто-то будет рядом, если кто-то будет смотреть, — в голосе слышалась мрачная усмешка, — я смогу уйти достойно. Что я смогу уйти вообще.
— В спину толкать не буду.
— Обойдусь.
Мы замолчали. У каждого было о чем подумать. В голову, как назло, ничего достойного упоминания не лезло. Я положила пылающий лоб на холодные руки. В одном хранитель прав: будь я здесь в одиночестве, не сидела бы в осенней грязи в ожидании конца. Сперва наревелась бы всласть, что никогда не поздно, и, скорее всего, поддалась панике, что пойманной птицей бьется внутри, требуя выхода. Все было бы уже кончено. Я почувствовала легкое сожаление и зависть к этой выдуманной Ольге, для которой все позади, она уже решила, жить ей или умереть.
Безвременье все ближе, мысли о прогулке все настойчивее вертелась в голове. Скоро им станет тесно, они заполнят меня без остатка, вытесняя разум, логику, достоинство и тому подобную шелуху. Скоро я встану и реализую их.
Вибрирующая в животе струна с жалобным визгом лопнула. Внутри неожиданно поселились пустота и тишина, чтобы спустя мгновения заполниться тревожным переливом неведомого однострунного инструмента. В прошлый раз ощущения были несколько слабее. Еще до того, как он заговорил, я поняла, кто тот единственный, кто смог миновать non sit tempus  и добраться до кармана.
— Тут закрытая вечеринка, птичка? — Голос проклятого был весел. — Или мне можно присоединиться?
— Валяй, бестелесый, — все так же без эмоций разрешил Максуд.
— Благодарствую, охраняющий.
Я представила, как плащ, наполненный черным дымом, склонился в издевательском поклоне.
— Собирайся, птичка, я за тобой.
Я подняла пылающий лоб, в висках стучало, боль усиливалась с каждым вздохом. Так и подмывало взять его под руку и предложить прогуляться. Но я смогла загнать очередную бредовую идею подальше. Удивления не было, по краю сознания скользнула мысль, что иллюзия исполнителя желаний продолжается. Я же хотела выбраться отсюда? И фантазия в очередной раз изменилась. К несчастью, мне было все равно.
— Можешь разрушить карман? — подавшись вперед, спросила я.
— Могу. — Голос прозвучал ближе, по руке скользнула висящая в воздухе ткань. — Тогда начинайте привыкать к нежизни в безвременье.
— А вывести нас отсюда?
— Могу. Но не вас. Тебя.
— Момент истины, — чавкнула грязь, бывший хранитель встал, — пора заканчивать балаган. Тебе и в самом деле не обязательно умирать. — Голос чуть отдалился, и я поняла, что Макс стоит на границе кармана.
— Нет, — я с трудом поднялась на ноги, боль взорвалась в боку, тело бросало то в жар, то в холод, — тебе тоже необязательно. — Часть слов я глотала, они терялись в судорожном дыхании.
— Птичка права.
— Не вам говорить об обязательствах. Кто хотел, ушел. Остальных вы убили, — голос стал злым, — стежка мертва. У меня больше нет магии. Не уйду в non sit tempus , смерть придет за мной. Я стал хранителем вместо того, чтобы умереть от тифа. Он скоро вернется. Не хочу снова выблевывать внутренности.
— Я бы на это посмотрел. — Радостное ожидание беса было неуместным, но он плевать на это хотел. — Не торопишься, птичка?
— Максуд, — я подняла руки и пошла на голос, — ты еще жив. Не догадываешься почему?
— Потому что трус.
— Потому что твоя сила не ушла, — я наткнулась на хранителя, ростом он был чуть выше меня, плечи под мягкой тканью поникли, — стежка не пуста. Так?
— Так, — ответил бес.
— Северники, — Макс дернулся.
— Не все ли равно, — теперь начала злиться я, голова была тяжелой, хотелось положить ее на горизонтальную поверхность, — южане ушли. Тебя оставили умирать. Кто-нибудь возразил, когда ты вошел в этот карман? Хватит жертв. Седой не даст источнику исчезнуть, земле нужен охраняющий, не ты, так другой.
— Птичка, ты меня поражаешь. — Проклятый хихикнул и добавил уже для хранителя: — Хватай силу и пошли отсюда.
— Они не жители, — неуверенно возразил Максуд, по тому, как напряглись мышцы, я поняла: он был готов поверить.
— Жители, — сказала я, — могут прожить час, год, столетие, а могут умереть через минуту. Сейчас они твои. Их сила тоже. — Меня повело в сторону, но я поняла это, когда руки невысокого хранителя подхватили меня, не давая упасть.
— Соглашайся, — добавил проклятый, — она не отстанет.
Я чувствовала, как уходят силы, знала, что скоро не смогу ни идти, ни стоять, ни думать. Магия исполнителя желаний развеялась, тело брало свое.
— Уйдем вместе. — Я повернулась в ту сторону, где, по моим расчетам, находился бес. — Веди, — и тот разразился неприятным визгливым смехом.
— Я не собака-поводырь, птичка, — отсмеявшись, ответил бестелесный, опять задевая меня краем плаща, — сюда пришел бес и уйдет бес, и неважно, в каком костюме.
— Ты же не хочешь сказать…
— Именно, птичка. Это карман для казни, отсюда живым нет выхода.
— Нет. — Я попыталась оттолкнуть руки Макса и выпрямиться, глупая человеческая гордость требовала отказывать с поднятой головой.
— Слушай, я не знаю, как тебя зовут, как-то не ко времени было интересоваться, — хранитель продолжал поддерживать меня, — но повторю твои же слова: а не все ли тебе равно?
— Ты не понимаешь, — я застонала от собственной беспомощности, — я не могу впустить «это» в себя.
— Ты не понимаешь, — передразнил хранитель, — я не могу взять силу севера, пропустить через себя, — он вздохнул, — надо перешагнуть через невозможное.
— Давайте быстрее. «Это» ждет, — поторопил проклятый.
— Встретимся на той стороне, сравним впечатления, — встряхнул меня Макс, пришла его очередь подталкивать, чувствуя, как колеблется моя решимость, как она рушится подобно карточному домику. — Я видел тех, в кого входил бес, поверь, это не конец света.
— Я тоже их видела. Поверь, это именно он.
Я вздохнула. Выбора на самом деле нет, иллюзия это, больной бред или происходит на самом деле, все известно наперед. Я же хотела пройти тропой проклятых с тех пор, как увидела Михара, выплывающего из тумана перехода. Надо радоваться, очередная мечта сбудется, пусть у нее и горький привкус.
Я сжала кулаки и кивнула.
— Скажи вслух, — потребовал бес, — ты даешь разрешение?
— Да, — ответила я, — даю.
Глаза обожгло огнем. Я стиснула ладони с такой силой, что ногти впились в кожу. Боль перестала существовать в одно мгновение. Мрак разлетелся сотней острых осколков, будто кто-то ударил по стеклу, закрашенному черной краской. Озноб исчез, боль отступила, стало тепло, слабость осталась, но по силе она казалась тенью того, что я чувствовала несколько секунд назад.
— Я всегда выполняю приказы, птичка. Запомни, — сказала я.
От собственного голоса с чужой ленивой издевкой у меня волосы на затылке встали дыбом, если бы этот затылок еще мне принадлежал. Открывался мой рот, смотрели мои глаза, но это не я. Пустой черный плащ проклятого опустился на грязное месиво под ногами. Тошнота подкатила к несуществующему горлу. Разум никак не мог понять, что у него больше ничего нет. Он не хотел это понимать. Ощущение чудовищной неправильности заполнило то, что еще осталось от меня. Проклятому было все равно. Страх и беспомощность — любимые приправы. Внутри я дрожала, как перепуганный зверек, снаружи губы раздвигались в безумной улыбке.
— Готов? — спросил бестелесый у хранителя.
Худой, угловатый, смуглый парень южных кровей кивнул. Крупные круглые, как маслины, глаза рассматривали меня с не меньшим любопытством, чем я его. Он походил на студента-первокурсника, ребенок, который начал взрослеть, но так и не успел вырасти.
Вокруг клубился плотный туман. Мы стояли в облаке безвременья. Я хотела поднять руку и зачерпнуть пригоршню, но ничего не вышло. Тело не послушалось. Проклятый отстранил меня и одновременно с этим закрыл от безумия non sit tempus . Ни мыслей о бегстве, ни тревоги, ни паники.
— Вперед, — скомандовал бес.
Парень зажмурился, его запястья осветились красными узорами инописи, браслеты вспыхнули, и хранитель растаял в воздухе, чтобы вновь появиться где-то там, за пределами кармана. Охраняющий на своей земле не нуждался в провожатых.
— Наша очередь, птичка, — слова, вылетевшие из моего рта, произнесенные моим голосом, прозвучали чуждо.
Проклятый выпрямился, качнулся, привыкая к пропорциям тела, издал короткий смешок, поднял руку с обломанными ногтями и щелкнул пальцами. Карман исчез, разлетелся по безвременью сотней брызг. Колышущаяся пелена обрушилась на меня.
Это не было похоже ни на что. Туман исчез. Воздух загустел, втекая в легкие ледяными каплями. В ушах ощущалась тяжесть, мир вокруг казался состоящим из жидкого металла. Все текло, все изменялось.
То, что окружало нить перехода, то, что способно свести с ум любого, пространство, где нет времени, где, как я думала, нет ничего, оказалось живым. Там росли деревья. Их широкие стволы казались пластиковыми, листья искусственными, трава под ногами бумажной. Желтые, зеленые, багряные — цвета всех времен года перемешивались на одном дереве, одном кусте. Солнце светило очень высоко и далеко, словно сквозь выпуклую каплю воды. Я не чувствовала ни тепла, ни холода, ни ветра; ни одна бумажная травинка не шевельнулась.
Non sit tempus  успело собрать дань с Кощухино. В безвременье ушли целые улицы с домами, ошкуренные и поросшие мхом стены, соломенные, шиферные или из листового железа крыши, с узкими, закрытыми ставнями окнами или, наоборот, широкими, отделанными по последней моде коваными решетками, причем изнутри.
Ни одного тела, живого или мертвого. Ни черного кота, ни бородавчатой жабы, ни каркающего ворона, ни завалящей мокрицы или воробья. Ничего.
Вопреки ожиданиям, вода, которая здесь была вместо воздуха, нисколько не сдерживала проклятого, двигался он легко и свободно. Все мои чувства теперь принадлежали бесу, ему нравился мой внутренний скулеж, жалкие попытки стряхнуть с себя чужую волю и отчаяние, рождаемое мыслями об обреченности существования на задворках собственного тела. Но была и обратная сторона медали. Бес вошел в мое тело и разум, я смогла заглянуть в его. Громко сказано, конечно, но я знала, куда он пойдет и что сделает. Не чтение мыслей, упаси святые, лишь факты, уже принятые решения, то, что не подлежало сомнению. Простые действия, простые чувства.
Он был в своей стихии. Ему нравился каждый пластиковый куст, каждый размытый луч солнца, каждый влажный вздох. Его мир. Его дом. Это, а не наша тили-мили-тряндия. Он чувствовал себя в безопасности, так я просыпалась в своей постели, в своей комнате, где бабка, улыбаясь зубными протезами, кормит меня вкусным завтраком.
Безвременье отвоевало у стежки большую часть села, три-четыре ряда домов, несколько улиц сократились чуть ли не наполовину. Много, по сравнению с размерами всего Кощухино, и совсем ничего, если сравнивать с Юково. Проклятый миновал полосу non sit tempus  минут за… Чувство времени осталось таким же иррациональным, как и раньше. Здесь его не существовало, ни внутреннего, ни внешнего. Сколько он шел? Минуту? Две? Час? Сутки? Вечность? Тут год мог пролететь за мгновение.
Он шел. Искусственные листья были близко. Я попыталась протянуть к ним руку, разум не собирался смиряться с тем, что тело больше не реагирует на команды. Проклятый это чувствовал. И, поднимая мою руку, он делал одолжение и наслаждался этим. Тонкие пальцы дотронулись до плотных листьев. Больше всего это походило на искусственный живой уголок при садике, куда я водила Алису, или декорации, имитирующие растительность для съемок фильма. Широкие, с ладонь, листья покачнулись от прикосновения и ударились друг о друга, как пластиковые стаканчики на шашлыках.
Искусственный мир. Он не стоил бы упоминания, если бы в тот момент, когда качнулась лакированная ветка дерева, в его широком стволе не вспыхнули два красных уголька. Неожиданность не только для меня, но и для бестелесного. Красные огни глаз смотрели прямо на меня. Уверена, окажись здесь зеркало, мои в нем отразились бы не менее ярко. Глаза — зеркало души. В моих сейчас отражалась чужая. Красные огни мигнули, мои веки, подчиняясь воле проклятого, ответили тем же.
Я затаилась, чем развеселила беса. Встреча с соплеменником не произвела на него никакого впечатления. Он просто отвернул мою голову и пошел дальше.
Все думают, что бесы — малочисленная раса. Что, если это не так? Что, если они предпочитают вязкое пространство безвременья миру, который все считают для них родным? Теперь я понимала, чьи глаза смотрели на меня тогда в переходе. Чуждый взгляд, испугавший меня до колик в животе и этим спасший от прогулки по non sit tempus . Спасение и бес — несовместимые слова в одном предложении, очередная насмешка ушедших.
Шаг — и густой воздух безвременья остается позади. Мир стежек поразил ослепительной легкостью, чистотой простых и понятных звуков, живыми растениями, животными, людьми. Ветром и светом, даже несмотря на то что небо хмурится серыми тучами, а воздух наполнен изморосью. Бес сдержал слово, он вывел меня из non sit tempus .
Холм был очень похож на своего собрата в Заячьем холме. Та же срезанная вершина, тот же журчащий звук, чаша источника добротно выложена гладкими речными камнями, серые швы скрепляющего раствора напоминали паутину, колыхающуюся под прозрачной водной гладью.
Седому пора начать беспокоиться, безвременье подошло очень близко к источнику. Хозяин северных пределов стоял напротив меня, отстраненный и равнодушный. Чуть дальше за его спиной, обжигая меня эмоциональными взглядами замерли Пашка с Веником, Невер на руках у матери жизнерадостно ухнул и взмахнул хвостом. Он рад меня видеть. Справа улыбался во весь белозубый рот смуглолицый парень — хранитель, черные глаза лучились весельем. Как не похож этот молодой человек на того мужчину, с которым я разговаривала во мраке.
— Птичка вытащила нам хранителя, — сказал бес моим голосом.
— Вижу. — Судя по всему, это не произвело ни малейшего впечатления на Кирилла. — Ну, — поторопил он проклятого.
— Хозяин, а не хотите узнать, что она…
— Нет, — одно хлесткое слово-приказ того, кто не привык повторять дважды, того, кого не заставляют ждать, — Орихор!
Глазам стало невыносимо горячо, кровь бросилась в лицо. Я застонала, прижимая руки к пульсирующим векам.
— Я был нежен. — Голос шел из плаща серого цвета, который держал в руках русоволосый секретарь, ткань наполнялась дымом, формируясь в подобие человеческой фигуры. — Птичка доставлена, и даже в лучшем виде, чем была.
Я опустила руки. Тело снова слушалось, снова принадлежало мне. Вернулись слабость, головокружение и боль.
— У меня не было и не будет слабостей, — сказал Кирилл, — едва сдерживаю побуждение утопить тебя в пруду и закончить на этом.
Знакомый голос был тих. Он на самом деле злился. Хуже будет, если он замолчит. Когда демон не говорит, он действует, а когда действует, то не слышит ни криков, ни жалоб, ни просьб о пощаде.
Лицо Хозяина было холодно. Красные уголья глаз беса смотрели на меня из-за его правого плеча. Проклятый хозяйничал в моем теле с моего разрешения. Повторно он его спрашивать не будет.
— Не стоит утруждаться, — пробормотала я и быстро, боясь передумать, шагнула в сторону, — я сама.
Гладкая поверхность воды была так маняще близко. Они не успели меня остановить, наверное, потому что не поняли, что я хочу сделать, а когда поняли, не поверили, или им было все равно, что куда вероятнее.
Я повалилась в чашу источника, подняв тучу брызг.
Вода была ледяной. Я и не подозревала, что она может быть такой холодной, не замерзая. Кожу обожгло. Сердце замерло. На краткий миг мне показалось, что оно замолчало навсегда, что от ледяного шока оно больше не сможет ударить ни разу. А потом оглушительный стук возобновился с утроенной силой, еще немного, и оно прорвет ткани, мышцы, кожу, вывернет наизнанку ребра и выскочит наружу. Вместе с его силой вернулась жизнь.
Я оттолкнулась ногами от каменного дна и вынырнула на поверхность. Осенний воздух был наполнен обжигающим теплом. Первый вдох — как последний.
Слышались ругань и проклятия с ноткой неуместного восхищения. Меня подхватили за руки и вытащили из воды. Секретарь Седого, молодой человек лет двадцати пяти, опустил меня на землю. Все, кто стоял близко к источнику, были мокрыми с головы до ног.
Я подняла голову и откашлялась, в поле зрения попали черные спортивные ботинки, на вид очень дорогие. Раздраженный помощник швырнул меня к ногам Хозяина и удалился. Сил подняться я не нашла. В первые моменты теплый, по сравнению с водой, воздух, обернулся пробирающим до костей ветром. Я обхватила себя руками, воздух из легких выходил неровными рваными выдохами, будто внутри не хватало для него места. На брюки потекла темная кровь, толком не закрывшаяся рана открылась. Кровь была горячей.
Все, что было во мне магического, все изменения извне стерла чистая родниковая вода. В том числе и метки проклятого. В том числе…
— Идиотка, — Кирилл сказал это почти ласково, склонился и протянул руку к лицу.
Я сглотнула. Даже сейчас, замерзшая и дрожащая в одежде, которую можно выжимать, сидящая в грязи, зажимающая укус, чувствующая на себе не один десяток глаз, я хотела этого прикосновения, предвкушала тепло пальцев. Одно касание согреет меня лучше одеяла.
Седой усмехнулся, втянул воздух, смакуя мои ощущения, мои желания. Рука качнулась, подцепляя сережки — двойные колечки, подаренные им же когда-то давно.
— Это поправимо, Алиса уже взрослая, и амулет матери вам давно не нужен, — пальцы спустились ниже к горлу, ключице, груди.
«Давай же!» — мысленно прокричала я, подаваясь вперед.
Кирилл подцепил тонкую цепочку, прикоснувшись к коже на одно неуловимое мгновение, я не смогла подавить прерывистый вздох, и вытащил наружу пятирублевую монетку.
— Это нет. Твое место в Юкове неизменно, но амулет, — он позволил кругляшку упасть поверх мокрой куртки, — уничтожен. Периметр рухнул. Стежка осталась без защиты. Они решат, что ты мертва.
— Пусть порадуются, — прохрипела я.
— Пусть.
Кирилл выпрямился, его место тут же занял Максуд. Собственные представления скорее мешали, но стоило закрыть глаза, и все становилось на свои места — мужчина в теле молодого парня.
— Если будешь подыскивать новую стежку, милости просим в Кощухино. Здесь очень нуждаются в чистом человеке, — черные глаза лукаво блеснули.
— Нет, — оборвал его Седой, — она отправляется в Серую цитадель. Дальнейшую судьбу я определю позже. Здесь останутся две пятерки бойцов. Считай их жителями пока.
— Благодарю.
— Чистого для Кощухино мы найдем. Даю слово, охраняющий.
— Принимаю, Хозяин.
— Я знаю одного. Вернее, одну. Ей очень хочется переехать к нам. — Я откинулась на спину, картина перед глазами поплыла, я подняла руку, пальцы были залиты кровью.
Наверное, беззащитный вид молодого парня заставил ожить воспоминания. В любом случае внуку будет лучше без такой бабки, как Маринка. И главное, если ее переселить в Кощухино, она останется человеком, так как именно в чистой здесь и нуждаются. Бывшая подружка не станет ни монстром, ни добычей до тех пор, пока не убедятся, что стежка не собирается на нее «опираться». Дело это не быстрое, у меня заняло три года по внутреннему кругу и тридцать по внешнему.
— Ну, если ты рекомендуешь, — улыбнулся Макс.
— Не обольщайся. Ты проклянешь тот день, когда последуешь этой рекомендации. — Я закрыла глаза, холод почти не чувствовался, если сейчас все дружно возьмут и оставят меня в покое, будет вообще красота.
— Уже в предвкушении, — донесся до меня голос охраняющего.
Прежде чем вернулся мрак, я успела подумать о том, что теперь все три источника в руках у Седого. Три туза в рукаве. Но даже это перестало иметь значение в темноте.

4
Переговоры

Я смотрела на туалетный столик. Зеркало было поднято, и в нем отражалась часть комнаты с графитовыми стенами. Белая краска, восстановленный коричневый орнамент. Борис мертв, но работа была закончена. Другой вопрос, что делает мой отреставрированный столик в Серой цитадели? Возможно, его принесли ночью, но даже если опустить закономерные вопросы — кто и зачем, это все равно выглядело сумасшествием.
Я встала и обошла квадратную комнату. Просторная спальня с огромной кроватью, двумя вышитыми картинами на графитовых стенах. Шелковые портьеры, прикрывающие монолитные стены, создавали ложное ощущение спрятавшихся за ними окон. Свет от бра по обеим сторонам кровати, уютный полумрак. Было тепло, камин топили исправно, ноги не мерзли, ступни утопали в толстом узорчатом ковре.
В зеркале отразилась укороченная ночная рубашка в штампованный горох, видавшая и лучшие времена в период расцвета СССР. Я задрала хлопковый край, рассматривая натянувшуюся на ребрах кожу. Ровную кожу. О страшном укусе лишенной напоминали чуть розоватые полоски с правой стороны. Со временем следы исчезнут совсем, уже сейчас отметины выглядели так, будто с момента травмы прошла как минимум пара месяцев, а не десять дней, что соответствовало истине.
Дверь открылась без стука — к слову, она всегда так открывалась. Каждый день я видела за ней часть графитового коридора и круг света от лампы на стене. Я даже не знала, на каком этаже цитадели нахожусь.
Сегодня заведенный распорядок был нарушен визитером. Не целитель, поивший меня отварами и менявший компрессы, и не крепкие парни повышенной волосатости, таскавшие через день в комнату дубовую бадью с горячей водой. Я ждала его давно, с первой минуты пребывания здесь, в первые дни со страхом, в последующие с нетерпением.
Декада взаперти, минимум общения — и будешь рада даже баюну. Целитель говорил о процедурах, которые и так наводили тоску. Парни с бадьей наперевес, в которых без труда угадывались изменяющиеся, на все вопросы, даже о погоде, рыкали и отворачивались. Дверь открывалась свободно до тех пор, пока ее не касались мои руки. Я быстро, всего лишь на четвертый день, поняла, что дергать ее бесполезно. Я была пленницей в очень комфортабельной графитовой тюрьме, где мне оказывали медицинскую помощь, попутно стараясь откормить, следя за тем, чтобы в тарелке всегда лежал хорошо опознаваемый кусок курицы. Из бытовых удобств еще порадовали кувшин и тазик с водой на темном табурете у стены и ночной горшок на положенном месте под кроватью, я очень смущалась, когда кому-то приходилось чистить его.
Несмотря на ограничение свободы одной комнатой, телефон вернули почти сразу же, ненавязчиво положив его однажды утром на прикроватный столик и никак сие действо не прокомментировав. Я посчитала это разрешением и тут же набрала номер бабки. Аппарат выключен. Пашку. Аппарат выключен. Веника. Пара гудков, и он сбросил вызов. Пока я тупо пялилась на экран, гадая, набрать ли мне соседа еще раз или не стоит, пришло сообщение:
«Пашка наказана. Бабка жива. Сиди тихо». 
Лаконично и по существу.
Следующая попытка была менее информативна, но более эмоциональна. Я набрала Семеныча. Он ответил после первого же гудка. Долго, громко и красочно перечислил, чем занимались мои предки до десятого колена и почему мне стоит немедленно продолжить славную традицию рода. Нецензурными казались даже предлоги. Высказавшись, старик повесил трубку. Значит, у них все хорошо, иначе вместо ругательств на меня посыпались бы проклятия, а уж из уст ведьмака… С повторным звонком я решила повременить.
Согласно приказу Седого, меня доставили в замок и подлечили. Он пришел лично принять работу или свернуть мне шею.
Кирилл стоял напротив и оценивающе оглядывал с головы до ног. Захотелось натянуть сорочку на далекие от стройности коленки. Большую глупость и придумать сложно.
— Одевайся, — скомандовал он, обвел взглядом комнату, чуть задержался на белом столике, — через час мы принимаем посольство Прекрасной.
На пятый день лечения меня порадовали ворохом одежды в добротном чемодане цвета сливочного масла. Чемодан был мой, как и одежда, из того периода жизни, когда еще мир был един, а муж приходил с работы усталый и требовал тарелку горячего супа. Брюки, блузки, платья, старомодные бюстики и трусики из хлопка с высокой талией, то, что я оставила на нашей с Кириллом старой квартире. Стало быть, он туда возвращался. Надеюсь, по делу, а не только за нашим нижним бельем.
— Мы? — Я переступила с ноги на ногу.
— Одно из условий переговоров, выдвинутых Катькой, — присутствие Ольги Лесиной.
— С каких пор тебе ставят условия? Джинн говорил, ты отказал им во встрече.
— Я передумал. — Седой развернулся и пошел к дверям, рубашка в горох не произвела должного впечатления. — Поторопись, — обернулся он перед тем, как выйти, — полчаса как рассвело. Я уговорил цитадель подождать с охранными чарами. Если не хочешь провести еще один день в этой комнате, поспеши.
Вопросы копились, затворничество тяготило. Седой не торопился с исполнением угрозы, и дальнейшая судьба оставалась загадкой.
Он вышел, оставив меня метаться между стулом с одеждой, тазом с водой и ночным горшком, попутно гадая, на каком все-таки я этаже. Третий? Четвертый? Еще выше?

Встречу проводили в одном из залов на втором этаже, там же, где и аудиенции. Но на этот раз без апломба и с минимумом присутствующих. Я, присевшая на боковой диван и старающаяся слиться с цветастой обивкой. Седой за массивным столом, вытянувшийся рядом секретарь, в глазах огонь, в позе готовность служить. Напротив, на таком же мягком диванчике, две женщины. Одна чуть более молода и светловолоса — Тамария, вторую я видела впервые, на вид моя ровесница. За спинкой дивана стоял еще один мужчина, с решительно выдвинутым подбородком, поза зеркально отражала ту, в которой замер секретарь Кирилла. Неожиданным было присутствие Тёма в дальнем углу и ожидаемо — пары брежатых, положенных по этикету.
Трое на трое плюс Тём и я, брежатые не в счет.
— Отзови своих псов, Седой, — потребовала Прекрасная, голос для ее изящного телосложения оказался слишком звучным и глубоким, — не развязывай войну.
— Нет.
— Что «нет»? — Она раздраженно повела головой, густые русые, более темные, чем у дочери, волосы качнулись.
— Все нет. Я не отдам Кощухино. И нет — войну развязал не я. На мои земли напали, я ответил. Если у тебя все, я прикажу подать обед. У меня все еще служит тот лейтенантик, чья селезенка в прошлый раз привела тебя в восторг, так что давай сделаем друг другу приятное.
— Ты перешел все границы, Кирилл, — серые газа сверкнули, — я не нападала на твои стежки, и ты это знаешь. — Женщина подалась вперед, ее можно было бы назвать красивой, если бы не слишком маленький, созданный не для этого лица нос и тонкие губы. — Думаешь, никто не сообразит сопоставить союз с людьми и превращение их в лишенных разума?
Седой не ответил, графитовые стены казались ему более интересными, чем собеседница.
— Твоим вестником стал один из их представительства, вы наладили поставку заготовок для экспериментов так, чтобы пропажа большого количества людей не вызвала вопросов. Ты сымитировал нападение на свои пределы, не жалея тех, кто вручил тебе свои жизни, ты…
— Хватит, — перебил ее демон, в его прозрачных глазах замерзал лед. — Все это можно сказать и про тебя, Катюша, — ласковое, какое-то домашнее прозвище, не вязавшееся с тоном беседы, заставило меня вздрогнуть, Тамария повернулась и удивленно подняла брови, — и про Виктора. Про любого. Без доказательств это простое сотрясание воздуха.
С минуту они смотрели друг на друга, а потом Прекрасная сдалась, закрыла глаза и откинулась на спинку дивана. Обычная женщина в серых джинсах и блузке, повелительница южных пределов не собиралась оправдывать эпитет «прекрасная».
— Ты прав, — она неловко улыбнулась, — мы приехали не за этим.
— Мы хотим заключить мир, — добавила Тамария, вышло излишне порывисто и патетично.
— Попробуйте, — кивнул Кирилл. — И поскольку вы пришли ко мне сами…
— Мы оплатим ущерб. Что тебе больше по вкусу? Души? Кровь? Артефакты? Или люди?
— Или, — повторил Седой и улыбнулся так, что даже я поняла, что ждать чего-то хорошего явно не стоит, обычно после этого перестают улыбаться все остальные. — Мне достаточно вассальной клятвы.
Кирилл всегда был мастером требовать невозможное, а потом ставить в такие условия, что невозможное покажется сущим пустяком по сравнению с реальностью.
«Держись, мама», — в который раз прозвучали в голове слова моей Алисы.
— Значит, война, — тихо констатировала Екатерина. — Мы больше не будем отступать. Под нож пойдут целые стежки. Ты этого хочешь?
— Я сказал, чего хочу, — Кирилл продолжал улыбаться, — совсем не обязательно афишировать наши отношения. Для всех ты останешься хозяйкой. Подумай, — он подал знак рукой, и брежатые распахнула двери, — а пока будь моей гостьей. И я все-таки пришлю на ужин того лейтенантика.

До вечера я бродила по графитовым коридорам, не находя себе места. Выяснила три вещи. Первое — моя комната находилась на четвертом, закрывающемся с восходом солнца этаже, в противоположном покоям Кирилла крыле. Вопрос об охранных чарах стал очень актуальным, вставать придется до рассвета. Я уже неплохо ориентировалась в цитадели — это второе. И третье — все встреченные слуги, подручные и посыльные старательно отводили глаза от моей скромной персоны, что, прямо скажем, нехарактерно для нечисти.
Я переходила из зала в зал, из коридора в салон и обратно, и даже если натыкалась на компанию нечисти, то ли гостей, то ли слуг на особом положении, они чаще всего решали, что общество человека дурно скажется на их репутации. Меня не гнали, не толкали, не оскорбляли. Меня игнорировали. И я отправлялась дальше.
Незаметно для себя я переместилась из хозяйской половины в служебную, более оживленную и шумную. Заглянула в швейную мастерскую, полюбовалась стопками сложенной ткани и кучами тряпья на полу, странными конструкциями из реек и перекладин — то ли ткацкий станок, то ли орудия пыток — и на одну новомодную швейную машинку «Зингер», вокруг которой прыгали две девушки и одно создание с птичьей головой.
На кухне вокруг больших печей, в которых можно было запечь быка или выплавить кольцо всевластия, бегали чертенята в замусоленных белых передниках. Толстый повар орал на них, и они то и дело спотыкались.
Мимо меня по коридору прошел очень крупный мужчина в резиновых сапогах, перчатках, переднике и с топором на плече. Весело насвистывая, он свернул в боковую дверь, которую я старательно обошла стороной, в разделочной мне делать нечего.
В прачечной очень жарко и плохо пахнет. В мастерской раздавался перестук молотков. Баня в этот час пустая и нетопленая.
Мне не мешали, не гнали и продолжали отводить глаза.
Ничего стоящего я так и не увидела. Серая цитадель представлялась мне гибридом спальни, пыточной и кухни, причем не каждый сможет определить, где именно находится.
Зимой темнело рано, и графитовые стены выпустили из своей крепкой охранной магии коридоры и комнаты верхних этажей еще до ужина. Вечер застал меня в овальной комнате на третьем этаже, стены которой были увешаны портретами. Я обходила постаменты, урны с прахом и другие экспонаты, начиная с иззубренного атама и заканчивая статуей без ног, рук и головы. Картины, большие и маленькие, масло, акварель и карандашные наброски на пожелтевшей бумаге, забранной стеклом. Реликвии и память рода Седых. Я переходила от одного холста к другому. Хищники от первого, серого рогатого чудовища с кожистыми крыльями и шипами на лапах, до последнего, вполне человекообразного Кирилла со светлой шевелюрой и прозрачными водянистыми глазами. Их дети и жены. Последние очень разные, одна пухленькая и напуганная мышка, зато ее платье и рама, в которую обрамлен портрет, усыпаны камнями и поражают вычурностью работы. Другая с сурово поджатыми губами смотрится жуткой стервой, пусть и позирует в подвенечном платье, а холст забран в тонкое дерево без малейших излишеств. Влада тоже была здесь, ее никто не мог лишить титула, пусть она его носила очень недолго. Девушка смотрела на меня сияющими, как черный агат, глазами во всем блеске своей красоты.
Чуть выше мать Кирилла, ее фотографии я видела в семейном альбоме в период нашей человеческой жизни, но никогда не встречалась. Наверное, это к лучшему. Среднего роста, среднего телосложения, с глубокими темными глазами, губы чуть тронуты улыбкой, короткая стрижка под мальчика и легкий сарафан в горошек делают ее похожей на подростка. На холсте она стояла вполоборота, опираясь кончиками пальцев на белую поверхность моего туалетного столика. Того самого. Когда я стащила его с чердака, меня посетило чувство узнавания. Я видела его раньше, но не могла вспомнить где. В комнате я впервые. В прошлый раз лишь заглянула, но картину от дверей не видно, загораживает массивная ваза с засохшими много лет назад цветами, значит, было что-то еще. Что? Столик ожил, сошел с холста, забрался на чердак дома на забытой всеми стежке, простоял там много лет, едва не развалившись от старости, а потом ему надоело, и он вернулся из моей спальни обратно в замок? Чертовщина какая-то.
«Она самая», — мысленно сказала я, доставая телефон и включая камеру.
— Интересуетесь историей рода? — спросил знакомый голос.
С его обладателем мы уже встречались. В первый раз мельком в бальном зале цитадели, но он вряд ли обратил на меня внимание, был слишком занят, ловя на себе испуганные взгляды товарищей. Один из представительства людей, единственный человек, ушедший смотреть на жертвоприношение. Я была права: ничем хорошим это не закончилось.
Второй раз, наоборот, он видел меня, я не видела никого. Новый вестник Седого, мужчина лет тридцати пяти — сорока, высокий, крепкий, из тех, кому идет форма, из тех, кто привык ее носить, начинающаяся седина в волосах и нечеловеческая чернота ногтей.
— Есть немного. — Я убрала телефон в карман. — Мы не успели познакомиться — Ольга Лесина.
— Наслышан, — карие глаза с разбегающимися к вискам лучиками морщин смеялись, — Александр.
— Как вас угораздило, Александр? — за такой вопрос в нашей тили-мили-тряндии можно и в зубы получить, бывшие люди не любят вспоминать, кем они были, но мужчина, стоявший передо мной, все еще оставался человеком или гениально притворялся.
— Выбора не осталось, — он не смутился и не разозлился, — нет, не так. — Александр усмехнулся и поправил сам себя: — Выбор есть всегда. Я его сделал.
— Что ж… — Следующий вопрос напрашивался, но отдавал уже хамством.
— Бросьте. Я расскажу. Все банально и грязно, — вестник понял все без слов, — я применил силу против того, кого должен был охранять, против главы представительства. Убил. Не случайно, так и хотел. Вернуться обратно означало бы арест, суд, тюрьму. Хозяин предложил остаться. Я согласился.
— И как служба во благо нечисти? — Я постаралась улыбнуться.
— Мало чем отличается от старой. Там я тоже не ради всеобщего благоденствия пахал.
Я рассмеялась, такая прямота у нас редкость, мелкая нечисть любит прикрывать свои поступки вынужденной необходимостью, ну а крупная обычно не снисходит до объяснений. Александр улыбнулся, вздохнул и стал серьезным.
— Я искал вас.
— Тебя, — поправила я, — давай на ты?
— Ольга, тебя ждут к ужину, — не стал возражать он.
— Правда?
— Правда. Наши гостьи настаивают на том, чтобы общение с Хозяином происходило в твоем присутствии. — Мужчина прищурился. — Не знаешь, с чего бы это?
— Нет. Не от хорошей жизни точно. — Я оглядела просторную комнату, единственный выход был как раз за спиной вестника.
— Правильно, — Александр шагнул в сторону освобождая дорогу, — советую сбежать.
— А ты?
Вестник пожал плечами. Он мог бы соврать, успокоить меня, но не стал. В нем еще слишком много человеческого. Часть той жизни, той морали он перенес сюда, по-другому не мог. Говорят, это со временем проходит. Они правы, ведь даже я уже отличаюсь от той, которая нырнула в переход несколько лет назад.
Кирилл знал, кого за мной посылать. Это мог быть любой слуга, который притащил бы меня к столу перекинутой через плечо, брызгающей слюной и ругающейся.
— Что ж, — я взяла Александра под руку, — не будем заставлять голодных гостей ждать, а то еще съедят друг друга.
— Вот было бы счастье. — Вестник повел меня к выходу. — Уверена? Они там не пирожки с капустой трескают.
Я кивнула, хотя никакой уверенности не было.
Обеденный зал уступал бальному размерами. Колонна танков по ней, пожалуй, пройдет, но впритык. Высокий потолок, лепнина, вместо росписи миниатюрные фигурки, белые, трудно опознаваемые и далекие. Длинный каменный стол в центре, с каждой стороны по десятку стульев. Дверца для слуг в дальней части комнаты чуть приоткрыта.
К трапезе были допущены избранные: сам Хозяин, с одного конца стола, по правую руку — Прекрасные гостьи, брежатые и десяток слуг. Секретарей, видимо, кормили в специально отведенных для этого местах.
Ну и главные блюда.
Я споткнулась на ровном месте. Вестник предупреждал, да я и сама представляла, как проходят подобные ужины. Только представлять и видеть своими глазами — вещи слишком разные.
По правую руку от Кирилла установили деревянные конструкции, напоминавшие гигантские буквы «т», к их верхним перекладинам за руки, как распятые, были привязаны пленники. На столе горели свечи, стояли накрахмаленные салфетки, лежали вычурные столовые приборы, жаль, что не серебряные, расточались улыбки. Гости не видели того, что было у них прямо перед глазами.
Двое. Мужчина и женщина. Он был высок и строен, наверняка красив. Голова с каштановыми, чуть вьющимися волосами бессильно свесилась на грудь, форма неизвестных войск неизвестной армии распахнута на груди, белая рубашка залита кровью. Пол украшали круглые выпуклые капли. На темном графите кровь была черной.
Трапезу начали без нас. Мужчина был без сознания, но девушку пока не трогали. Нарезал «главное блюдо» Тём, именно в его руках был узкий, испачканный кровью нож и металлическая двузубая вилка, какие обычно показывают в рекламе, когда счастливые американцы нарезают индейку на День благодарения.
Я не могла оторвать взгляда от набухающих капель, от их медленного и короткого полета, тихий, почти ласковый звук и очередная толика вливается в выпуклую темную лужицу. Я не видела ничего и никого, пока не стукнулась бедром о каменную столешницу, сглотнула вязкую слюну и отступила обратно. Александр отодвинул для меня стул, мягким нажатием на плечи усадил и отступил к стене.
Я все смотрела на кровь.
— Теперь можешь говорить? — поинтересовался Седой.
— О чем? — насмешливо переспросила Прекрасная.
— Без разницы.
— Изволь, — звякнули столовые приборы, — поздравляю с приобретением. Хорош. Южные пределы не отказались бы от такого вестника. Надо пригласить в Белую цитадель людей. Вселить в одного из них беса, заставить нападать на соратников, стравить между собой и наблюдать, как они убивают друг друга. Тому, кто выживет, предложить сделку и избавить от тюрьмы. Все правильно? — Звук отодвигаемого стула.
Я не поворачивала головы. Все слова исчезли, растворились в крике, который прозвучал бы, стоило открыть рот. Капли продолжали падать с тихим «плюм». Я делала все, чтобы не смотреть на ту, что была привязана рядом. Я узнала ее и боялась поверить, будто от одного брошенного взгляда могло что-нибудь измениться.
Такое наказание ей определил Седой. Пашка стояла привязанная по всей длине рук к деревянной перекладине. Не змея, девушка в белом платье и с забранными в хвост волосами. Явидь никогда не служила в качестве восстанавливающейся, и тем не менее Хозяин распоряжался ею по своему усмотрению, как и любым другим в северных пределах.
Это было не только ее наказание. Оно было нашим, иначе бы меня не позвали. Ей предстоит кричать, мне предстоит смотреть и слушать. Не место и не время доказывать что-то Кириллу. Он сам вызвал падальщика и явидь, из-за его приказа я осталась в одиночестве, из-за приказа, переданного вестником, но это ничего не меняло. Александр стоял у стены, я сидела, одна Пашка готовилась быть съеденной.
Медные зрачки полыхали от бешенства. Она не боялась, она была в ярости.
— Отвечай, — приказал Седой.
— Все правильно. — Вестник шагнул к столу и склонил голову. — Позвольте дать совет: убейте всех гостей руками одного, и вам не придется больше делать ничего, даже предлагать убежище, он сам будет умолять об этом.
— Не глуп, не труслив и предан, — фыркнула Екатерина, стул со скрипом придвинули обратно. — Кирилл, чем ты заслужил такое? Предательством? Да. Обманом? Конечно. А они все равно готовы отдать всю кровь по первому требованию. — Она подняла бокал и сделала длинный глоток. — Взять хотя бы эту змею. Дикая, страстная, сильная, треногу пополам сломает, если дернется, но нет, стоит. Не понимаю.
— Сочувствую, — обронил Седой, — кстати, о змее…
Ножки в очередной раз скрипнули по полу, тяжелые шаги демона гулким эхом отдавались в полупустом зале и затихли за моей спиной. Расплавленная медь в глазах явиди потухла. Я сжала трясущиеся руки на коленях.
Святые, он не сделает этого! Не станет! Я не смогу!
Но все, кто был в зале, уже знали: он сделает. И я смогу, потому что альтернатива окажется во много раз хуже.
— Встань. — Стул вместе со мной отъехал назад. — Я голоден. Отрежь мне мяса, пожалуйста. — Голос был ласков, такого Кирилла я знала, и это вызывало боль.
Я вцепилась пальцами в сиденье и замотала головой.
— Да. — Он положил мне руки на плечи.
Повинуясь кивку, слуга подал мне узкий нож и похожую на рогатку вилку.
— Не встанешь, я прикажу доставить сюда твою сумасшедшую, и завтра мы повторим семейный ужин с другими блюдами.
Я обернулась. Ледяные глаза были абсолютно спокойны. Он понимал, чего требовал. С его стороны это была уступка, первая с того дня, когда я пришла сюда за своей семьей. Он давал мне шанс доказать, чего я стою в его мире, где все человеческие ценности остаются за порогом, как бы мне ни хотелось за них уцепиться, прикрыться, как щитом. Не сделаю — второго шанса он не даст, у него и с первыми-то не густо. Чудовищное милосердие. Доказать свое право быть здесь или уйти, но уже насовсем, до конца дней гордясь, что осталась человеком.
Руки не просто дрожали, они ходили ходуном. Я ухватилась за гладкое прохладное железо и обошла стол. Мы не отрывали глаз друг от друга. Жертва и палач.
Выбранных «восстанавливающихся» убивали редко, особенно если блюдо понравилось и трапезу планируют повторить. Пример — лейтенант слева. Когда я прошла мимо, с недвижимых губ мужчины сорвался тихий хрип. Во что превратилось тело под распахнутой формой, я старалась не смотреть. Нечисть быстро поправляется, завтра этот лейтенантик как ни в чем не бывало будет вышагивать по графитовым коридорам, а Пашка с ее регенерацией нелюдя и того раньше. Меня никто не заставлял убивать ее, но руки все равно тряслись, сердце колотилось, ноги становились ватными.
Смысл ее наказания и моего испытания не в боли, а в том, кто ее причиняет. Я должна пролить кровь не врага, а друга, не в горячке боя, защищая себя, а поднять оружие на обездвиженную жертву. Змее предстоит пережить физическое унижение от той, которая стоит настолько ниже в пищевой цепи, что происходящее попросту абсурдно.
Еще одна ступенька вниз, еще чуть глубже в кроличью нору.
Я остановилась напротив Пашки. Капли крови продолжали свой мерный перестук, мужчина захрипел, на этот раз громче. Я едва не выронила нож, ладони вспотели и стали скользкими. Выбор есть всегда, как сказал Александр. Бросить железки и уйти или топнуть ногой, отказаться и высказать все, что я думаю на самом деле. А завтра повторить все снова. На короткое мгновение я представила на месте явиди свою бабку. Этого допустить нельзя. Еще одно самооправдание.
Отказ ничего не изменит, лишь сохранит руки и совесть чистыми. Я уже не в первый раз задалась вопросом: а стоит ли оно того? Стоят ли гордость и принципы разлуки с дочерью? Я знала, будет нелегко, легко никогда не бывает. Решение принято, осталось найти силы следовать за ним. И чем дольше я тяну, тем труднее решиться.
Будь на моем месте кто-то другой, кровь бы уже давно живописно растекалась по полу. Я заходила в кроличью нору так глубоко, что уже не видела света.
Пашка смотрела прямо, она не собиралась облегчать очередной переход, пусть он и свершается внутри меня. Седой стоял за спиной, не торопил, не уговаривал, не подталкивал.
Я выбросила руку вперед не думая. Резкий колющий удар от себя. Обоюдоострый нож вошел в живот явиди справа. Пашка не выдала боли ни звуком, ни движением, лишь двойные ромбы зрачков сузились.
— Тарелку, — скомандовал Кирилл.
Мне тут же подали глубокое блюдо из расписанной по краям керамики.
— Предпочитаю печень. Если нажмешь чуть сильнее, как раз достанешь, — повернулся ко мне Седой.
Но я не могла шевельнуться. Стояла, смотрела, а по щекам текли слезы.
— Отстань от нее, — вмешалась Прекрасная.
— Маленький кусочек, — Кирилл свел большой и указательный пальцы.
Я выдернула нож, лезвие громко звякнуло и свалилось в подставленное блюдо, окрасив его белое нутро в красный свет.
— Жаль, — Седой дотронулся до лезвия, — но не все сразу. — Улыбаясь, он рассматривал оставшуюся на пальцах кровь, а потом лизнул их. Неприличный, не подходящий мужчине жест. — Я могу и сам.
Ладонью, прикосновения которой я так хорошо знала, он провел по шее явиди, откидывая хвост темных волос с плеча. Но смотрел при этом не на змею, его прозрачные глаза не отрывались от моих. Он улыбнулся и склонился к ее груди. От первого же прикосновения Пашка вздрогнула и застонала. Не от удовольствия. От боли. Ее коже он дарил не ласку, он рвал ее зубами, вгрызаясь во вздрагивающее тело.
Вилка, которую я так и не решилась применить, упала на пол. Пашка закричала. Перед глазами все поплыло. Седой оторвался от змеи, полные губы, с которых так и не сошла улыбка, были красны от крови, она текла по подбородку, пачкая светло-серую рубашку.
— Не печень, но тоже вполне. — Он небрежно взмахнул рукой. — Можешь идти. — Его голова опять склонилась к ране на груди. На этот раз я услышала треск кости. Глаза явиди закрылись, и она повисла на перекладине, которую Прекрасная назвала рапирой.
Я выбежала в коридор и бессильно прислонилась лбом к прохладной стене.
— Прости, — услышала я через минуту, — мы хотели не этого.
Я не стала поднимать голову, и так зная, кто последовал за мной из обеденного зала.
— Седой не изменится, — она вздохнула, — он демон.
В голосе Тамарии слышалось убийственное сочувствие. Я в нем не нуждалась. Мой выбор — моя ответственность, и я не позволю никому низвести его до уровня банальных сожалений и обвинений в адрес бесчеловечности Кирилла.
— Ты тоже.
— Я не рву подданных на куски. Сейчас не голодные годы эпохи истребления. Еды вокруг достаточно.
Я подняла голову и засмеялась смехом, который больше походил на плач. Развернулась, закрывая лицо руками, и глухо спросила:
— Чего вам от меня надо?
— Помоги заключить мир.
Я начала сомневаться в правдивости происходящего.
— Ты поймешь, — ее серые глаза оставались серьезными, девушка протянула руку, но, видя как я напряглась, уронила ее обратно, — не сейчас, но поймешь. Я прошу об одном: попробуй, и ты узнаешь, как много может зависеть от одного человека.
— Это бессмысленный разговор. — Я отвернулась и попросила: — Не впутывайте меня в свои разборки.
Я хотела уйти как можно дальше от этого места. От демонов и их слов, которые ничего не значат. Сейчас я не чувствовала в себе сил смотреть им в глаза и видеть улыбки. «Не все сразу» — как сказал Кирилл. Тамария отступила.
Переходы сменялись коридорами, залами, арками и крытыми галереями, с прозрачных крыш которых ветер сметал падающие снежинки. Пока я лежала в постели, наступила зима. Новый год. Очередной отрезок по внешнему кругу пройден.
Я шла по графитовым коридорам без цели, без смысла. Движение ради движения. Мысли то и дело возвращались к произошедшему на ужине. Воспоминания вставали в глазах яркими картинками. Я не гнала их, понимая, надо пережить это. Принять. Запах крови, стук капель, хрипы мужчины, крик явиди, угодливо подставленное блюдо, слова Седого, его красные губы — отныне это мое. Я прокручивала ужин снова и снова, пока не затошнило, пока от повторения картинка не утратила глубину и не превратилась в двухмерное изображение, в картинку, яркую и болезненную. А когда это произошло, закрыла глаза и отпустила. Это было. Я это сделала. Все. Точка. Никаких обсуждений, мученичества и предположений на тему «что могло бы быть, если бы…». Никаких сожалений. Констатация факта.
С каждым разом становилось легче. Сколько ступеней пройдено. Я видела, как льется кровь, как уходит жизнь, я держала в руках оружие, я дралась, забирала жизнь и нежизнь и теперь пролила кровь друга. Я не питала иллюзий: измениться в один час невозможно, но первые шаги сделаны, боль и стыд от совершенного чуть притупились. Я могла дышать, слезы высохли. Да, я смогу с этим жить. Наверное.
Эмоции отступили на второй план, на смену им пришли вопросы. В чем так рьяно пыталась меня уверить младшая Прекрасная? В том, что она не ест людей и нелюдей? Трижды ха-ха. Тому лейтенанту пусть доказывает, что приняла вегетарианство. Кирилл, в отличие от нее, никогда не пытался казаться чем-то лучшим, белым и пушистым.
Незаметно для себя я дошла до выхода во внутренний двор. Слишком много дней я провела взаперти. Хотелось ощутить на коже ветер, влагу растаявших снежинок, вдохнуть свежий морозный воздух.
Машин на парковке было немного, карет и того меньше, лошади пофыркивали в стойлах и выбираться в холодную ночь совсем не собирались. Некоторые автомобили основательно засыпало снегом. Другие, судя по следам, вернулись в автопарк недавно, и их еще не успели перегнать под крышу.
Около одной из таких, грязно-белой «девятки», крутились двое «не совсем людей» в коротких куртках на овечьем меху и с зеркально лысыми черепами. Один высок, широк и силен, одежда чуть не лопалась на плечах от каждого движения. Второй — ничем не примечательный мужчина среднего роста и сложения, если бы не чересчур длинные, до колен, руки с узловатыми пальцами. Его череп был лыс, непропорционально вытянут и покрыт под серой кожей бугристыми шишкообразными наростами, челюсть вечно недовольного существа выдвинута вперед.
Первый точно был ботаром, совсем недавно я «не видела» это создание в реальности, навеянной исполнителем желаний. Чувство дежавю усилилось, когда я поняла, что примитивная нечисть, не способная управлять техникой, все же ею управляет. Джинн никого не придумывал, визирг в раздутом теле ботара на самом деле служил у Седого, он скопировал реальность. Рецепт хорошего обмана прост и не менялся с годами: в большую бочку лжи добавь ложку правды, и блюдо пойдет на ура, еще и тарелку оближут.
Второй был мне неизвестен, ни он сам, ни род. Ловкость, с которой он двигался, могла вызвать зависть даже у нечисти.
Машина завелась, длиннорукий хлопнул крышкой капота. Солнце уже склонилось к горизонту, подсвечивая темнеющее небо бледно-оранжевыми зимними лучами, соревнуясь с разгорающимся светом графитовых стен. Снег ложился на голову и плечи крупными хлопьями, изо рта вырывались теплые облачка пара.
Я не задумывалась о том, что делаю. Это было некое наитие. Я подошла и села за руль на освободившееся место. Мужчины обеспокоенно переглянулись, я послала им широкую улыбку сквозь лобовое стекло, недвусмысленно сняв машину с ручника. Резкий скрежещущий звук.
— Э, — выдал длиннорукий, — девушка?
— Да, — я улыбнулась еще шире, — хочу прокатиться.
— Э-э-э, — подвигал челюстью мужчина, почесав шишковатый череп.
В окно деликатно заглянул ботар, широкое лицо было размером с арбуз.
— Уверены? — с сомнением спросил он.
— Да.
— Велено не чинить препятствий гостям, — он повернулся к длиннорукому, — пусть катится, потом закончим.
— Дык она же… — тот взмахнул рукой.
— Случайно, сбежать не собираешься? — тут же расшифровал для меня сомнения напарника визирг. Не знаю, кем он был в первой жизни, но сейчас умные карие глаза на туповатом лице ботара смотрелись жутко.
— Я еще не решила, — честно ответила я, ложь они все равно бы почувствовали.
— Ну-у-у, — протянул длиннорукий, на лбу собрались недовольные складки.
— Уропу не хочется тут всю ночь торчать, — пояснил визирг.
— Я правда не знаю.
Некоторое время дух, вселенный в гигантское тело, думал, брови на круглом крупном лице сошлись у переносицы. Длиннорукий жевал нижнюю губу.
Это была чистой воды авантюра. Внезапное желание вырваться из цитадели, прокатиться по округе, дать отдых глазам и голове. Запретов озвучено не было, так что почему бы и нет.
Беззвучный диалог мужчин завершился очередным пожатием плеч. Ботар пробежался пальцами-сардельками по отвороту куртки, зацепил верхнюю пуговицу и дернул, нитка треснула. Визирг покатал кругляшок между мальцами и протянул мне. Обычная пластиковая пуговица, черная и с крупными дырками.
— Пропуск, — пояснил визирг, — вернешься сама, и Уропу не придется торчать всю ночь во дворе. Надумаешь сбежать, оставь в машине, мы потом заберем.
— А если машина надумает сбежать вместе со мной?
— У нее не получится, — уверенно ответил он, покачав головой, постучал по крыше машины и отошел.
Повинуясь взмаху руки, дорогу освободил и длиннорукий. Мне на самом деле не чинили препятствий, хоть и продолжали смотреть с сомнением.
Я вывернула руль, нажала на газ и въехала в стену. Серый монолит на мгновение стал прозрачным, пропуская меня сквозь свои каменные внутренности. Картинка, как меня живописно размазывает по камням, вздумай мужчины пошутить в лучших традициях нечисти, мелькнула и пропала. Машина выехала на уходящую вниз к вытянутому поселению грунтовку. Если бы шутка удалась, все вопросы бы разом отпали.
Я была здесь один раз, но это не имело никакого значения, такой ориентир, как вздымающаяся вверх громадина цитадели, потерять сложно, так что я ехала вперед. Появлялся поворот — поворачивала, тупик — разворачивалась.
«Девятка» — это вам не «Шкода», но и, слава святым, не «шестерка», руль без усилителя, сцепление тугое. Один раз я заглохла, когда в очередной раз сдавала задом, и привлекла внимание странного желтоглазого создания, пялившегося на меня из темного окна ближайшего дома. Дорожными знаками нечисть пренебрегала, и дорога в любой момент могла уткнуться в дом, отхожую яму или поленницу.
Когда заняты руки, всегда хорошо думается. Из того, что творится в замке, хотелось бы выбраться с наименьшими потерями. Зачем приехала Прекрасная? Заключать мир? Она настолько наивна, предполагая, что Седой отступит, затратив столько усилий? И ради чего? Ради душ? Артефактов? И литра крови? Слишком сложно для такой цены, это понимаю даже я, не думаю, что Екатерина глупее. Тогда зачем она приехала? И как во все это вписываюсь я?
Планы Седого, планы южан. Тём, вестник, я, Тамария. Сколько персонажей, сколько ролей, а финал по-прежнему скрыт и от актеров, и от зрителей.
Чего ждала Екатерина, раскрывая вестнику глаза на его обращение? Провокация была направлена прежде всего на его человеческие чувства, мужчина не успел очерстветь. Что должен был предпринять Александр, услышав ее речь? Восстать против Хозяина? Затаить злость и гадить при каждом удобном случае? Кинуться на Кирилла и пасть смертью храбрых?
Она продолжает говорить, перескакивает на незаслуженную преданность, на Пашку, к которой она намеренно привлекла внимание. Для кого было это представление? Тут даже метод исключения не нужен. Для меня. Если ее цель — продемонстрировать мне обратную сторону отца Алисы, то вынуждена ее разочаровать, уже немного поздно. Он жесток до безумия, я знаю это.
Допустим, все так. Но по-прежнему не видно цели. Подданные северных пределов не поднимают мятежей и не предают Хозяина.
Дорогу перебежало что-то размером с крупную собаку, но по очертаниям похожее на волосатого колобка с зубастой пастью, белизна которых мелькнула в свете фар. Создание пробежало, или прокатилось, уж не знаю, как правильно, перед самыми колесами, заставив меня нажать на тормоза и оглядеть темную улицу в поисках еще одного круглого суицидника.
Темно и тихо. Обочина с одиноко торчащими камнями, домики в ряд, редкий свет окон. Я позволила себе расслабиться, чего никогда нельзя делать в нашей тили-мили-тряндии, особенно темной ночью в богом забытой дыре, которой нет на картах. Поэтому когда в стекло со стороны пассажира деликатно, то есть не разбив, постучали желтым когтем, я вскрикнула, отпустила сцепление и заглохла. Дверь открылась. Святые, это не «Шкода», тоску по механизму, запирающему все двери которой, я ощутила с особой силой. В салон просунулась волчья пасть и дружелюбно сказала:
— Так, так, так, — желтые глаза мигнули, — человеческая девочка вернулась. А она знает зачем?
Я шумно выдохнула. Торговец, с таким всегда есть шанс договориться.
— Не уверена. — Я завела машину и, привычно загнав страх поглубже, спросила: — Подвезти?
— Можно. — Измененный плюхнулся на соседнее сиденье, от него пахло влажной шерстью и почему-то анисом. — Дорогу помнишь?
Я хмыкнула, развернула машину и вернулась на казавшуюся более знакомой, чем все остальные, улицу. Нечистое село, нешумная человеческая деревня, где пьяные мужики спят у магазина, бабки лузгают семечки на скамейке, а петухи и куры гуляют где хотят, потому что там каждую скотину по морде узнают. Здесь все по-другому.
Торговец повернул морду и, обмахнув пасть языком, уставился на меня звериными глазами.
— Что? — не выдержав, спросила я.
— Думаю, — ответил он высунув язык, — сейчас тебя попробовать или потом. Ты вкусно пахнешь кровью, слезами и болью.
— Прости, — я постаралась улыбнуться, — не для тебя готовили. Мне еще к Хозяину возвращаться.
В принципе я не врала, и он должен это почувствовать. Первый испуг прошел, а закономерный страх добычи перед хищником не спешил появляться, его место занял фатализм. Будет как будет, и нечего понапрасну переживать. Эта мысль не вызвала ни обиды, ни неприятия.
Впереди показались очертания круглой черной ямы, заполненной жидкой грязью. Дорога вела к черной луже мимо знакомого и по-прежнему бывшего в плачевном состоянии трио развалюх. Я подъехала ближе, заглушила двигатель и выключила фары, погружая это забытое даже нечистью место в первозданный мрак. Несколько минут глаза привыкали к темноте. Измененный не торопился.
Я открыла дверь и покинула ставший неуютным салон. Ледяной ветер тут же забрался под свитер. Слышались странные шорохи, движения еще более темных, чем окружающее пространство, фигур на краю видимости, которые цепляешь глазом, поворачиваешься, но видишь все ту же неподвижность вросших в мерзлую землю досок.
Три сарая еще стояли и были столь же неприглядно стары и кособоки. Помойка за последним домом никуда не убежала, между остовами стен громоздились залежи мусора, и пару раз мне показалось, что он шевелится. Запах, несмотря на холод, ощущался все так же сильно и был еще гаже, чем запомнилось. Жижа в Черной луже не замерзала, зимние ветры, окутавшие все вокруг ледяным дыханием, брезгливо отступали от отхожего места.
Дверь хлопнула, сутулая фигура измененного на мгновение поравнялась со мной и прошла мимо к двери крайней лачуги, покрытой разводами инея. Что ж, более чем красноречиво, сегодня меня есть не будут. Вопросов в голове много, но на один из них я могу получить ответ прямо сейчас. Во всяком случае, попытаться.
Я поежилась от холодного воздуха и быстрым шагом устремилась за торговцем. Дверь бесшумно открылась, нас встречала та же темнота, что и в прошлый раз. Торговец обернулся, смерив меня желтыми глазами, но ничего не сказал.
После зимней улицы с пронизывающим ветром тьма коридора казалась уютно теплой, как и уходящий чуть под уклон коридор. Измененный зажег лампу в единственной комнате этого дома, осветив неровным дрожащим кругом лакированный стол, встал чуть в стороне так, чтобы его морда оставалась в тени, и скрестил руки на груди.
Заброшенная комната в заброшенном доме, массивная фигура получеловека-полуволка и больше никого вокруг. Страх по-прежнему запаздывал. Сегодня я была в месте похуже, там, где горят свечи, звякают столовые приборы и рассуждают о преданности, расточая снисходительные улыбки.
— Давай быстрее, — вернул мне мои же слова торговец, — говори, чего надо.
— Вот, — я достала телефон и вывела на экран фотографию портрета, — что скажешь?
Измененный сморщил нос, приоткрывая черные десны и белоснежные клыки.
— Ты продаешь портрет Нинеи? — удивился полуволк. — Хозяин знает?
— Святые, нет, — я подошла ближе, — в смысле, не продаю. Вот. — Я увеличила фрагмент фотографии. — Что скажешь о столике под ее пальцами?
Он склонился и внимательно осмотрел предмет, поводил носом, в помещении запах псины ощущался сильнее.
— Я не работаю бесплатно, — он выпрямился и вернул мне телефон.
— Сколько? — Я дернула плечом.
— Деньги тебя испортили, мать Легенды зимы. — Длинный звериный язык облизнул пасть.
— Тогда что? — Я посмотрела в волчьи глаза. — Оно должно стоить твоих знаний.
— Информацию за информацию. Устроит?
— А конкретно? — не спешила соглашаться я.
Измененный несколько раз сжал и разжал кулаки, подошел к столу, выдвинул один из ящиков и выложил на столешницу шкатулку из матового фиолетового стекла. На крышке были выведены две строчки старинной инописи, языка этого мира.
Мы немного помолчали на мутную крышку, которую никто не собирался открывать прежде, чем торговец решился заговорить.
— С месяц назад по внутреннему кругу из цитадели от имени Хозяина сделали заказ. Артефакт из Дивного городища. Не буду расписывать, каких трудов стоило его добыть, не оценишь. Скажу одно: любому другому я бы отказал, но не Хозяину. — Он провел пальцами по крышке шкатулки и встряхнулся. — Артефакт очень опасен. Понимаешь?
— Нет.
— Скажу прямо, по непроверенным данным, в умелых руках он может причинить вред демону. Возможно, убить.
Тут было над чем задуматься. Демоны не бессмертны в полном понимании этого слова. Их можно убить, пример — родители Кирилла. В версии, адаптированной для человека, они были учеными и погибли в авиакатастрофе, когда возвращались из очередной экспедиции. А кто еще, кроме политиков и ученых, мог свободно выезжать из Союза времен моей молодости? Я еще помню, жутко переживала за мужа, который даже не смог похоронить их по-человечески, так как самолет взорвался и рухнул в море. Поднять с глубины все обломки и тела, раскиданные на километровом отрезке морского дна, оказалось невозможным.
На самом деле они умерли за пару сотен лет до нашего с Седым знакомства. Северными пределами стал управлять Кирилл. Что случилось на самом деле, не знал никто. Демонам не страшны ни сталь, ни серебро, ни вода, ни огонь, ни холод. Они не боятся никакого современного оружия. Их невозможно отравить. Хотя… мне вспомнился новый яд, занесенный в раны молодого Видящего и чуть не убивший его, но не убивший же. Стоит один раз демону попробовать отраву, и у него тут же формируется иммунитет. То же самое с бактериями, болезнями и инфекциями, так что новомодная страшилка «биологическое оружие» отпадает. Электрический ток не более чем приятный массаж. Остаются предметы культа — те, которые люди верой, сами того не зная, превращают в опасные артефакты. У христиан — иконы, у буддистов — статуи, у мусульман — черный камень Каабы в Мекке. Не могу с уверенностью утверждать, может ли Кирилл войти в храм, но то, что икона способна испортить ему настроение, — это проверенный факт. Бабушка образок на шею как-то повесила, муж ко мне две недели не прикасался. Подарок он выкинул, взял двумя пальцами и спустил в мусоропровод. Любая другая нечисть осталась бы без рук и головы.
Так как же убить демона? Напрашивается один ответ — никак. Но поколения меняются, власть наследуется, иначе так бы и правил тот серокожий с рогами и крыльями из овальной комнаты. Исключение — Простой демон, сколько он управляет восточными пределами, точно неизвестно.
Торговец притащил что-то из Дивного городища, что-то, возможно, опасное для демона. В Серой цитадели сейчас их три. Чья кровь прольется на графитовые стены?
— Послезавтра я должен принести заказ, — измененный убрал шкатулку обратно в стол, — и получить вознаграждение, но…
— Чего ты хочешь от меня?
— Заказ сделали от имени Хозяина, но его самого я не видел.
— То есть ты сомневаешься, что…
— Да. Если кто-то воспользовался его именем, то вместо награды меня ждет атам под ребра. — Он присел на край стола. — Узнай, кто сделал заказ, и я расскажу все, что знаю про эту цацку для будуаров. Идет?
— Идет, — я кивнула, — кто говорил с тобой от имени Кирилла?
— Иван-бессмертник. Секретарь. — Он протянул мне руку, я вложила его пальцы в свои и почувствовала легкое пожатие — мы скрепили договор. — Послезавтра в полдень. Во внутреннем дворе. Информация за информацию. — Он отпустил мою руку. — Теперь уезжай, — волчья пасть оскалилась, — клиент уже несколько минут ходит кругами, но, пока ты здесь, торговли не будет.
Снегопад закончился, покрыв машину тонким пушистым покрывалом. Я огляделась, дорога, огибающая черную лужу, по-прежнему была пуста, таинственный клиент предпочитал оставаться в тени. «Девятку» я бросила незапертой, за что и была вознаграждена. На водительском сиденье лежал белый прямоугольный конверт. Я перебросила письмо на соседнее сиденье и залезла внутрь. Двигатель мерно заурчал, а я протянула руки к печке, стараясь согреться и привести в порядок мысли. Как получилось, что, задав один вопрос, я ушла без ответа, получив в нагрузку ворох новых? Да, рановато еще мне сделки с нечистью заключать.
Бумага была гладкой и приятной на ощупь. Плотной и дорогой. Послание лаконичным и на удивление вежливым.
«Уезжай». 
Больше ничего: ни подписи, ни адреса. И все же это письмо сказало мне намного больше. Я уже держала в руках такую бумагу, такую или очень похожую. На этой гладкости чуть расплываются чернила, если сложить листок до того, как они окончательно высохнут, сразу после написания, особенно когда торопишься, если у тебя нет ни двадцати секунд, ни банальной школьной промокашки. За мной следили, что в общем-то неудивительно, привыкла за последние годы. Улучили момент и оставили послание.
Я скомкала листок.
«Уезжай». 
Нет. Теперь уже не могу. Там Пашка. Туда через день привезут очень опасную вещь. Кирилл не ребенок, до Прекрасных мне вовсе нет дела, но есть до Алисы. Пока я не удостоверюсь, что вещь не опасна для нее, не уеду. Благодарю за предложение, но нет. Возможно, отчасти назло отправителю. Один раз мы уже послушались этого анонимного советчика, второй раз поостерегусь.
Я расправила бумагу. Здесь нет ни одной криминалистической лаборатории. Они не нужны в мире, где каждый житель сам себе эксперт и аналитик. Поэтому письмо нужно сохранить. Писали в спешке и вряд ли успели пропустить сквозь бесконечную цепочку рук, как предыдущее.
Письма, письма… Я опустила ручник и тронулась. Письма в Серой цитадели пишет секретарь, у него много дорогой бумаги. Плюс озвученный им заказ на артефакт, который вполне может исходить от Кирилла. Но что-то же насторожило измененного?
Бессмертники, нечисть, послужившая основой для страшилок о Кощее, отличаются тем, что их сложно убить. Это относится к любой нечисти, но к бессмертникам эту фразу стоит применять буквально. Секретарю можно воткнуть клинок в сердце, и оно остановится. Любой целитель, врач, фельдшер констатирует смерть и очень сильно удивится, когда «пациент» встанет через час-полтора. Все зависит от силы и опыта.
Насчет правдивости той части сказки, в которой говорится о смерти на конце иглы, которую достали из яйца, яйцо из утки, утку из кролика и т. д., ничего сказать не могу. Больше похоже на шутку, запущенную самой нечистью.
Воскресают бессмертники полностью обновленными и чуть более сильными, чем до этого. На самую малость, но из таких мелочей и складывается сила.
На панели загорелась красная лампочка. До ближайшей заправки больше сотни километров. В нашей тили-мили-тряндии топливо не производят и нефть не добывают, чтобы залить бак, надо добраться до стежки и вынырнуть в цивилизованный мир. Не сомневаюсь, у Кирилла в цитадели есть запас, на радость всем террористам. Стала понятна уверенность визирга в том, что сбежать на колесах не получится. Остатков в баке хватит на обратную дорогу или чуть дальше, но не на сотню километров.

Отсутствовала я часа четыре, но никакой разницы между теми, кто ходил по коридорам Серой цитадели днем, и теми, кто с заходом солнца, я не заметила. Тихо, деловито и неторопливо. Будто ничего и не было: ни ужина в столовой, ни главных блюд, распятых на рапирах.
Как выполнить обязательства перед торговцем, я пока не придумала. Ничего, кроме как банально поинтересоваться у Седого о его покупках к наступившему по времени внешнего круга Новом году, в голову не приходило.
Новогодние и рождественские праздники я благополучно проболела. Но если церковные даты здесь не в чести, то пропущенного Нового года было откровенно жаль. Елка, угощение, ожидание чуда и очередной подарок Алисе, который я заботливо прячу в шкаф. Там уже лежат яркие коробки с прошлого года и ко дню рождения.
Секретарь решил порадовать Хозяина? Или себя? Останавливало смутное подозрение, что демон не обрадуется моей осведомленности и укоротит язык измененному. С силой Седого не шутят. Со всеми его силами.
На вопрос Прекрасной о преданности существует единственный ответ. Его не афишировали, но все, кто жил в северных пределах, впитывали его с первой каплей крови. Преданность здесь величина абсолютная. Либо она есть в тебе, либо нет тебя. Все знали, что будет, если предать Хозяина.
Видящий демон — видит. Простой — упрощает. Седой — сидит. Игра слов, не более, и тем не менее его часть сидит в каждом жителе предела, в каждом заложнике, старухе-пророчице и младенце-нелюде. Особенность рода, его сила, недоступная другим. Это присутствие внутри тебя может убить, наказать или наградить.
Кирилл не контролирует их, это не самолет с радиоуправлением и постоянным обменом данных, не компьютер с удаленным доступом. Это магия. Седой может и не знать, что его предали, главное, что знаешь ты. Этого достаточно, чтобы пришла боль, а за ней и смерть. И остановить это по силам только Хозяину.
Эта магия похожа на воздействие психарей. Все завязано на собственное мироощущение, принципы, совесть и ее отсутствие. Сидящая в тебе часть Седого знает то, что знаешь ты. Если ты вопреки собственным поступкам не считаешь себя предателем, эта часть будет думать так же.
Сергей Гранин отомстил, по сути, предал северные пределы. Но не хозяина. И поэтому то, что сидело в нем, молчало. В нашей тили-мили-тряндии патриотизм не в чести, каждый будет защищать свой дом, и ни один — северные пределы. Нет границ, нет единой территории, нет ощущения родины, национального духа и всего того, о чем любят кричать экзальтированные политики с экранов телевизора в человеческом мире. Никому нет дела до остальных. Поэтому и магия здесь такая, направленная на личность, а не на общество, каким бы оно ни было.
Хочешь сговориться с южанами о поставке товара в обход пошлин стежки — пожалуйста, пока свои же не поймают и наизнанку не вывернут. Хочешь нагадить соседнему селу и провести караван с товарами через свое — вперед и с песней. Можно красть, врать, обманывать, гадить, насколько хватит фантазии. За что-то тебе отомстят, за что-то накажут, если поймают, конечно, но это не предательство. Измена — это неверность Хозяину, для каждого он здесь царь, бог и истина в последней инстанции. Пока ты понимаешь это, не помышляешь о неповиновении и молчишь об этом, часть чужой демонической души будет спать, ты не ощутишь ее присутствия. Кирилл не афиширует силу рода, разглашение информации приравнивается в северных пределах к предательству. Каждый получил невидимый поводок, на котором, в случае чего, может и удавиться.
Уйти можно в одном случае: если Хозяин сам отпустит тебя. Как он отпустил Тимура. Или сделал вид, что отпустил. Больше таких случаев даже самая старая нечисть не припомнит. Наш демон сидит в каждом из нас, и, пока мы думаем, что верны, мы живем. Если нет — убиваем себя сами.
Я не помню никакого ритуала с шаманскими плясками, бубном и торжественным внедрением частицы Седого в свое тело. Кроме одного, и тот происходил за закрытыми дверями спальни. Так что вопрос о моем поводке оставался открытым. О неповиновении я размышляла часто, и той части, что могла сидеть внутри меня, на сон времени не оставалось.

Я поднималась на четвертый этаж, вертя в руках обычную пластиковую пуговицу от куртки визирга. Просьбе я не вняла, присвоив чужую собственность.
Сверху послышался шорох. Я задрала голову. Два силуэта замерли друг напротив друга между вторым и третьим этажами. Они слышали меня, но не шелохнулись, застыв в угрожающем молчании. Первая, эфемерная в черном плаще, зависла в нескольких сантиметрах от ступеньки. Вторая — чуть выше, в обычных джинсах и свитере ручной вязки. Вестник и бес. Ближний круг Седого. Любви друг к другу они не испытывали.
— Привет, птичка, — капюшон не повернулся, — я освобожусь через минуту.
— Иди в… — Фантазия отказала, и придумать достойный адрес я не смогла.
— Я был везде.
— Заметно, — сказал Александр. — Ольга, ты не знаешь, как убить проклятого? Не тело, которое он занимает, а его самого?
— Тела ты убиваешь хорошо. — Фигура качнулась. — Помнишь, птичка, я оставил вас поболтать с черноглазым тяжелым костюмчиком?
Я нахмурилась, упоминание о Владе было неприятным, проклятый тогда уходил, оставив нас запертыми в комнате, и до сего момента мне было наплевать, куда и зачем. Такое чувство, что ответ сделает меня соучастницей бестелесного, объединит в неком вопросе или поступке.
— Не хмурься, птичка. Знаю, было невежливо, но я должен был развлечь наших гостей. Признайся, — он чуть приподнялся, чтобы быть на одном уровне с вестником, — ты до последнего не знал, как изменился твой босс. Люди так удивляются, когда начинаешь душить их руками друга. — Бес смаковал каждое слово.
— Мой «друг», — Александр выделил последнее слово, — был тварью и до этого. Но бросаться на собственного охранника на глазах доброй сотни гостей — это перебор даже для него. — Он сунул руки в карманы и усмехнулся. — С другой стороны, я наконец-то свернул шею этому уроду.
— Не хочешь сказать спасибо? — весело предложил проклятый.
— Нет.
— Орихор! Александр! — резкий окрик сверху.
Мужчины тут же склонили головы. Этому голосу повинуются все.
На площадке третьего этажа стоял Кирилл.
— Разошлись, — Седой посмотрел на вестника, — у тебя есть работа. — Мужчина кивнул и стал спускаться вниз по лестнице. — Орихор, тебя я не хочу видеть в цитадели. Понадобишься, вызову. — Плащ дернул капюшоном и последовал за вестником. Кирилл взмахнул рукой. — Подойди.
Я ничем не отличалась от его слуг. Он звал — я шла, время детских выходок и откровенных демаршей давно прошло. Я поднялась и встала напротив него. Седой успел переодеться и принять душ. Кончики светлых волос потемнели от влаги, от его кожи пахло лимоном и мятой. Я очень хорошо помнила этот запах, он всегда предпочитал его другим.
Чувства — это загадка, никогда не знаешь, что бросит тебя в вихрь эмоций, какая деталь вернет в прошлое: жест, взгляд, звук или запах. Я подошла ближе, вдохнула, положила руку на грудь, встала на цыпочки и поцеловала его, как делала это сотню раз. Простой мягкий поцелуй женщины, которая скучает.
— Простите. — Голос прозвучал нарочито громко.
— Чего тебе? — Кирилл повернулся к поднимающейся по лестнице Тамарии.
— Мама хочет с вами поговорить.
— Что заставляет тебя думать, что я побегу по первому требованию?
— Ничего, — она остановилась, — она хотела бы обсудить ваши условия мира хотя бы гипотетически. Если я не вовремя, прошу простить.
— Иди, — скомандовал он, — передай, я скоро спущусь.
— И Ольга тоже.
— Нет, — отрезал он и, не давая ей возразить, продолжил: — Это не обсуждается. Возвращайся к матери, а если вас что-то не устраивает, выметайтесь из цитадели и торгуйтесь в другом месте.
Тамария развернулась, побледневшая кожа да излишняя резкость, с которой она двигалась, выдавали эмоции, но она молча пошла обратно, шаги ее мягких туфелек были практически бесшумны.
Теплая рука коснулась подбородка, разворачивая лицо и заставляя смотреть прямо в прозрачные глаза. Я забыла о существовании всех прекрасных и ужасных демонов этого мира. И как тогда на холодной земле Заячьего холма, его пальцы скользнули по скуле к мочке уха. Я прерывисто вздохнула. Глаза Кирилла вмиг потемнели до глубокого серого цвета талой весенней воды, а кожу обожгло холодом. Металл сережек замерз мгновенно. И это оказалось очень больно. Первое, почти неосознанное желание схватиться за уши Кирилл пресек, перехватив руки.
— Тихо. Уже все. Слышишь?
Я кивнула. Боль отступила, оставляя после себя зудящее покалывание.
— Твой артефакт снова работает. Можешь больше не бояться стен в моем доме. И тебе не нужно это, — он указал на пуговицу, выпавшую из рук на пол, — твой пропуск и внутрь, и наружу. Допуск на любой этаж в любое время.
— Стена пропустит меня?
— Нет, — он улыбнулся, — ты ее больше вообще не увидишь. Завтра поспи, я помню, как ты ненавидишь рано вставать. — Он отпустил мои руки. — Все. Можешь идти.
Он обошел меня, застывшую посреди лестницы соляным столбом, и стал спускаться вниз.
На этом сюрпризы этого дня закончились.
Чтобы продолжиться в новом.
Когда я открыла глаза, столик стоял на том же месте. Рядом с ним, ожидая моего пробуждения, топталась девушка, вернее, девочка с толстой русой косой через плечо. Рослая, но круглое лицо с очень маленьким носом принадлежало ребенку. Серое форменное платье служанки было ей широковато.
— Вы проснулись? — задала она риторический вопрос. — Что желаете? Завтрак? Умыться? Или в туалет?
— Святые, — голос со сна звучал хрипло, — ты кто?
— Я — Майя, ваша служанка.
— Кто? Зачем?
— Хозяин приказал.
Кто бы сомневался. Без приказа Седого никто из нечисти в жизни не подумал бы прислуживать человеку.
— Уходи, — решив освободить ее от тягостных обязанностей, я зарылась поглубже в одеяло, — мне не нужна служанка, я сама объясню все Хозяину. — Я зевнула и закрыла глаза.
— Не надо! — взмолилась она. — Меня вернут в прачечную, там воняет и все время идет пар. Я не хочу! Я сделаю все, что вы скажете. Пожалуйста! — Девочка молитвенно сложила руки, пальцы были тонкие и белые, совсем не соответствующие слову «вернут».
Я села, потерла глаза. Девочка переигрывала. Ей стоило снисходительно цедить сквозь зубы. Но зачем мешать ей выполнять свою работу? На смену могут прислать кого-то похуже, и этот кто-то не обязательно будет сохранять внешние приличия.
— Хорошо. — Я откинула одеяло, сон успел улетучиться, девочка сразу подскочила. — Оставайся. Вернее, сейчас выйди, а вообще можешь остаться. — Я потянулась, закрыла глаза, а когда открыла, комната была пуста. Девочка оказалась сообразительной.
Перед дверью в столовую никого не было. Надеюсь, внутри так же пусто, как и снаружи. Я воспользовалась той ролью, что играла Майя, и попросила подать завтрак в комнату. Мы все, начиная с бабки и заканчивая Кириллом, заложники тех декораций, в которые ставим себя сами. Я хотела прийти в пустую столовую в промежуток между приемами пищи и ожидаемо не застать никого.
Я взялась за ручку двери. Перед глазами промелькнула часть вчерашнего ужина. Я молча пережила череду картинок, и чувства схлынули, не оставляя прежнего опустошения. Я больше не сопротивлялась. Недалек тот день, когда я смогу обернуться на этот ужин, пожать плечами и пойти дальше. Меня больше волновало, кем я к тому времени стану.
Внутри горела пара светильников. Стол сиял полированной каменной поверхностью, задвинутые стулья, рапиры, гигантские буквы «т» — пусты, пол отмыт от крови. Окон, как и во многих помещениях первого этажа, не было.
Я вошла, дверь за спиной закрылась с тихим стуком. Блюда доставляли в столовую не через главный вход, а через не бросающуюся в глаза дверцу в дальнем конце комнаты. Она открылась очень легко и бесшумно, слуги старались не привлекать к себе излишнего внимания. Десяток ступеней вниз, широкий и скудно освещенный коридор уводил куда-то в глубь цитадели. Ничем не пахло, не было слышно никаких звуков. Не было ответвлений, пару раз пол коридора опускался еще ниже, сперва на три ступеньки, потом еще на пять. После второго спуска стены коридора разошлись, в них появились тяжелые деревянные двери.
Не тюрьма, но впечатление более чем тягостное. Большинство комнат не имело запоров, за исключением первых двух по левой стороне, слава святым, в данный момент пустым, но пара толстых засовов многозначительно украшала двери.
Я заглянула в первую справа, с полуоткрытой дверцей. Не комната, не камера, а кабинет косметического салона. Мягкие кресла с подголовниками, массажная кушетка, куча зеркал, этажерка с баночками, бутылочками, скляночками и горшочками, ниша с вешалками. Одежды было немного. Я подцепила пальцами ближайшее платье, как вчера на явиди, все белое, ведь на нем так хорошо смотрится кровь. Я отпустила край хлопчатобумажной туники, материя качнулась, мягко стукнулись вешалки. За деревянной ширмой стояла бадья, старшая сестра той, что приносили мне в спальню крепкие парни. У стены пузатый винный шкаф. Темные бутылки, пробки, покрытые пылью, где-то сургуч, где-то этикетка. На нижней полке — вереница глиняных горшочков, ступка с пестиком. Я сунула туда нос и громко чихнула. Здесь недавно перетирали специи.
Это не салон красоты, это кухня. «Главные блюда» требовалось подготовить для трапезы, искупать, переодеть и слегка приправить изнутри вином или травами.
Светильники мигнули. Я выглянула в коридор. Никого.
Следующая дверь вела в типичную камеру, только более комфортабельную и просторную, чем полагалось. Я поморщилась от светлого жизнерадостного цвета стен. Кровать, столик, полка с книгами. Противоположная стена незапирающейся камеры терялась в темноте, свет не горел. Я пошарила рукой по стене, но не нашла выключателя. Послышались шаги, и я выскочила обратно в освещенный коридор. Никого.
Следующая комната была точной копией предыдущей. За одним исключением. На кровати было белье — простынка, подушка, одеяло. Я чувствовала запах не как нечисть, как человек. Здесь он был неуловимо другим, не таким, как в нежилых помещениях. Пахло едой или мылом, а может, книжными страницами или кофе с молоком. Пахло жизнью.
Опять шаги, на этот раз ближе. Я повернулась. Она стояла в дверном проеме, в руках полотенце, на плечах пушистый халат, в глазах усталость.
— Привет.
— Нам нельзя видеться, — нахмурилась Пашка.
— Мне ничего не запрещали.
Она пожала плечами, обошла меня и скрылась в полумраке комнаты.
— Где Невер? — задала я вопрос, ради которого пришла.
— В filii de terra . Успела скинуть на руки твоей подружке.
— Хорошо. — Я отступила и тихо попросила, не могла не попросить: — Прости меня… ну за… ты понимаешь…
— Если ты про тот неумелый комариный укус, — голос, раздававшийся из глубины комнаты был сух, я слышала шелест ткани, видела очертания стройной фигуры, — то не стоит.
— Пашка…
— Я попросила освободить меня от обязанностей надзирающей, так что жди визита нового «друга».
— Уже, — ответила я, вспомнив о Майе.
— Хорошо. — Она замерла в полумраке комнаты, а потом совсем другим голосом спросила: — Все в порядке?
— Как обычно.
— Ясно. — Она вышла на свет, и я увидела, что халат сменился спортивным костюмом. — У меня очень интересовались твоими ножами, вернее, их местонахождением.
— Надеюсь, ты не разыгрывала партизанку?
— Ни в жизнь. Пусть роются в грязи в Заячьем холме, пока не надоест.
— Пусть.
— Удивило другое, — она посмотрела на меня медными глазами, — железками интересовались не брежатые, а секретарь Хозяина.
Интересный факт и вроде бы совсем не связанный с остальными, которых набралось уже столько, что не знаешь, что с ними и делать.
— Еще ты должна знать: все секретари Седого работают в паре с визиргами. У Ваньки был Олли. Жаль, ему горло перерезали в две тысячи десятом по времени внешнего круга. С его компьютера еще новость о пропавших детях выложили, помнишь? Да не просто так, а с указанием года обучения. Виновного не нашли. Или нашли, да нам сказать забыли.
— Ты думаешь?..
— Я ничего не думаю. Мне не положено. Сообщаю факты, больше ничего. — Она вздохнула. — Ивану до сих пор не подобрали напарника. Есть один, но он предпочитает грязный гараж и общество робаза тишине кабинета и поручениям бессмертника. — Она прервалась, к чему-то прислушиваясь, но в коридоре по прежнему было тихо. — Теперь уходи и не возвращайся. Не хочу увидеть тебя на соседней рапире.
Тут наши желания полностью совпадали. Я не удержалась, шагнула вперед и обняла ее. Мгновение ее тело оставалось каменным, а потом она обмякла.
— Одна просьба, — тихо сказала явидь мне на ухо, — мне предстоят еще два ужина. — Я вздрогнула и отстранилась. — Дадут нож, будь добра, режь как следует. Предпочитаю железо его зубам.
Я покинула столовую не скрываясь, прекрасно понимая: посещение явиди не останется в тайне, но то, что по ту сторону дверей меня уже встречают, стало неожиданностью. Неприятной.
В коридоре стоял не кто иной, как бессмертник. В который раз убедилась: помянешь нечистого, он тут как тут. Расправленные плечи, сцепленные за спиной руки, высоко поднятая голова, в глазах пренебрежение, на лице недовольство собой и всем миром в придачу.
— Следуйте за мной, — процедил секретарь через силу.
Я сама искала повода поговорить с бессмертником и упускать такой случай не собиралась. Мужчина шел по широкому коридору мимо бального зала, величественной лестницы, арки, спрятанной за ней и ведущей в переход для слуг, до ничем не примечательной двери из темного дерева, которую распахнул передо мной Иван. Его выдал взгляд, брошенный через плечо, прищуренный, осторожный, он не хотел, чтобы нас видели.
Мужчина щелкнул выключателем, и тьму в комнате чуть разогнала тусклая лампа в правом дальнем углу. По стенам заплясали причудливые тени. На столах, сдвинутых вдоль стен, стояли накрытые темной тканью предметы, похожие на птичьи клетки. Ряды прутьев, как кости скелетов, проступали сквозь тонкую материю — кожу.
— У меня к вам предложение, — заговорил секретарь, рассматривая конструкции на столах, — скажите, во что мне обойдется ваш немедленный отъезд из цитадели? Вы уезжаете — я плачу. Чего вы хотите? Денег? Драгоценностей? Разрешения видеть дочь?
Слова секретаря внезапно напомнили мне те, что говорила Прекрасная Кириллу. Она торговалась. Недоумение вызывало то, что он пытался подкупить человека, договориться с человеком. Это в Юкове я теперь чего-то стою, не здесь. Не того полета птица для подкупа, проще шею свернуть.
— Артефакт. Мне нужен артефакт.
— Отлично, — воодушевился бессмертник, — какой?
— Тот, что привезут завтра, из Дивного городища.
Иван мигнул, совсем по-совиному, один глаз чуть отстал от другого, словно он не был уверен в том, что услышал. Секундная растерянность, которую тут же сменил гнев. Бессмертник толкнул меня на скопище клеток. Столешница врезалась в поясницу, я вскрикнула, клетки затрещали, стукаясь друг о друга, и накренились. Исчезли напыщенность и высокомерие, темно-серые глаза не отрывались от моих, в них сверкала и грозила выплеснуться злость.
— Закрой рот, дрянь. — Время вежливости прошло, он схватил меня за плечо, клетки скрежетали прутьями друг о друга. — Ты не способна понять своим умишком, что говорит твой поганый рот, но… — Он внезапно выпрямился и подал мне руку, помогая подняться.
Негодование утихло так же быстро, как и вспыхнуло. Я задалась вопросом, так ли он молод, как выглядит?
— Мы можем притвориться, что я ничего не слышал. Я могу приказать подготовить любую машину по твоему выбору, уедешь и оставишь ее себе в качестве бонуса. Ну? Выйдем отсюда вместе, как добрые друзья, и все забудем?
— Все? — Мой голос был полон горечи. — И письмо? И западню в Заячьем холме? И мнимую пропажу детей? И…
— Последний шанс, — прервал меня Иван, — предлагаю уехать. От имени Хозяина.
— Так же, как ты заказал артефакт? Седой знает, как вольно ты пользуешься его именем?
— Это отказ? — Ему было плевать на мои слова, на мои обвинения.
— Он самый.
Бессмертник оскалился, движения сгладились. Как быстро тот, кто выглядел как человек, превратился в зверя. У него не выросли клыки и когти, не появились рога или чешуя, он выглядел точно так же и вместе с тем совсем по-другому. Черты лица заострились, взгляд стал цепким, мышцы напряглись. Не человек, а зверь перед прыжком. Затрещали клетки, но на этот раз я отпрянула сама. Он повел головой из стороны в сторону, принюхиваясь, вскинул руку, но пальцы сжались в кулак в сантиметре от моего лица.
— Не бойся. — Он выпрямился, возвращая себе человеческий образ. — В этих стенах тебе не грозит даже насморк. Приказ Хозяина. — В голосе сквозило сожаление. — Ты дурочка. Но дурочка упрямая. Скоро ты пожалеешь о собственной непреклонности. — Он одернул рукава рубашки и отошел к двери. В словах не было угрозы, лишь недовольство и легкое сожаление.
Он не ответил ни на один вопрос и в то же время вселил чувство, что я и так знаю ответы. Ощущение было совершенно иррациональным, будто я стою на беговой дорожке или ленте эскалатора, и не важно, буду я идти, бежать или стоять на месте, она все равно привезет туда, куда должна. От меня уже ничего не зависит. Совсем.
Бессмертник ушел, а я все стояла посреди темной комнаты, смотрела на клетки, спрятанные под тканью. Какой вопрос я не задала? Самый первый и самый простой. Какое дело секретарю до моих ножей? Ответ один: никакого, он хотел убедиться, что у меня их нет. Чувство легкой тревоги сменилось настоятельной потребностью запереться в комнате и просидеть там безвылазно как минимум неделю.
В спальне на опущенной крышке белого туалетного столика, скрывшей зеркало, был сервирован обед.
— Хозяин приказал подать еду в комнаты, — пояснила Майя.
Мимоходом я отметила, что у нее есть пропуск через охранные чары. С тех пор как Кирилл дотронулся до моих сережек, ничего необычного вроде подвижных стен я в замке не замечала. Графитовая преграда, существовавшая для других, меня игнорировала.
— Не хочу, — отмахнулась я.
— Госпожа Ольга, а можно тогда мне… — Она недвусмысленно посмотрела на закрытые крышками тарелки.
— Ешь.
Я отвернулась, прошлась вдоль кровати, вспоминая сцену с бессмертником, боясь что-то упустить, не понять, не запомнить. Он разозлился, когда я упомянула об артефакте, и то от неожиданности. Что бы я ни говорила потом, какие бы обвинения ни бросала, он оставался собран. Его волновал один вопрос: уеду я или останусь. Почему?
Что изменит мое присутствие в цитадели? На этом настаивала Прекрасная.
Если упростить все до двух полюсов — хорошо и плохо, то повелительница южных пределов — враг, и от нее не может исходить ничего хорошего. Она зло, для нас здесь и сейчас. Вывод, Иван прав, старясь выпроводить меня из цитадели. Бессмертник не предатель по одной простой причине — он еще жив. С одной стороны, все так, а с другой — уж больно рано он начал действовать, стараясь убрать меня из уравнения.
Для меня лично все наоборот. Я по-прежнему не хочу умирать. Если бы не Кирилл и приказ о неприкосновенности, гадай теперь, с чего такая милость, меня бы уже умножили на ноль, а так пока только отводят глаза.
Звякнул металл, тихий хрип прервал бесплодные размышления. Майя, уплетающая за обе щеки суп, выронила ложку. Другая рука сжимала медный кубок, полированная чеканная поверхность проминалась под ее хрупкими пальцами как пластиковая. Служанка дернулась, лицо налилось краснотой, глаза распахнулись, а в следующую минуту она уже падала.
— Майя!
Я кинулась к девушке, тело которой гулко стукалось о ковер, постаралась придержать голову. Ничего не выходило, она с силой вырывалась из рук, содрогаясь всем телом, каждый раз ударяясь затылком об пол. Я вскочила и стащила с кровати подушку, подпихнула под русоволосую голову. Голубые глаза закатились, была видна полоска белка между веками.
Я распахнула дверь и закричала в пустой коридор:
— Помогите! Кто-нибудь помогите!
На ум приходила всякая чушь, почерпнутая из современных фильмов, типа искусственного дыхания и массажа сердца, вроде еще кто-то в горло корпус от шариковой ручки вставлял, уж не помню зачем и почему.
— Ну помогите же!
Подергивания девушки перешли в дрожь, хрипы стали прерывистыми, она старалась вдохнуть и не могла.
— Что случилось? — в комнату вбежал Александр.
— Я не знаю, она упала и… вот. — Я чувствовала себя беспомощной.
Вестник осмотрел спальню и нахмурился.
— Сейчас. — Мужчина выскочил обратно в коридор.
— Святые, — выдохнула я, садясь на пол, девочка замерла, хрип оборвался.
Она выглядела сущим ребенком, бледная, серое мешковатое платье задралось, на тонких ногах были черные колготки и балетки с поблескивающими камешками. Я погладила ее по голове, волосы слиплись от покрывшей кожу испарины.
Вестник отсутствовал не больше минуты, но это была очень долгая минута. В руках у мужчины была коробка, он поставил ее на пол, опускаясь рядом с Майей на колени. Крышку украшал хорошо опознаваемый красный крестик. Обычная аптечка.
— Ничего не смыслю в целительских зельях, — пробормотал он, нащупывая пульс на тонкой шее.
— А в медицине? — Я подавила порывистый вздох и желание поторопить вестника.
— Немного. — Он поднял руку Майи, разжал пальцы и достал то, что осталось от металлического кубка.
— Может, лучше позвать целителя? — мне не понравился его уклончивый ответ.
— Точно, — согласился вестник, — он очень плодотворно постоит перед стеной и морально нас поддержит. Полдень миновал, этаж закрыт. — Он понюхал кубок и сморщился.
— Тогда кого-нибудь из внутреннего круга?
— Мы и есть внутренний круг. — Мужчина склонился к лицу девушки и втянул воздух возле ее утративших всякие краски губ.
Выпрямился, снял крышку с аптечки, надорвал упаковку ампул, быстро и профессионально надломил одну, приложил ватный шарик и встряхнул.
— Нужен таз.
— Что?
— Горшок, таз, кастрюля, корыто, что угодно, чтобы не заблевать ковер.
Я нырнула под кровать и вытащила темно-зеленый эмалированный, с белым нутром, ночной горшок.
— Держи за волосы, — скомандовал вестник, поднес вату с раствором к маленькому носику служанки и поводил из стороны в сторону.
Некоторое время ничего не происходило. Минуты уходили, девочка бледнела, дыхание едва приподнимало ее узкую грудь. И вдруг она дернулась. Я даже выпустила из рук толстую косу, в которую были заплетены волосы. Майя рванулась снова, в горле заклокотало.
— Держи, — повторил Александр поднося вату к носу и поворачивая русоволосую голову к горшку.
Я придерживала тяжелые волосы. Звуки спазмов усилились, и в горшок плеснуло темной жижей. В воздухе повис кислый запах. Как только рвота прекращалась, вестник подносил вату, и она возобновлялась.
Напряжение постепенно отпускало. Девушка уже не выглядела умирающей, даже вытерла рот ладонью и между приступами хрипела:
— Хозяйка…
— Тихо. Все в порядке.
Наконец Александр отодвинул в сторону горшок, Майя уткнулась лбом в ковер. Мужчина встал и принес кувшин с водой для умывания, понюхал, протянул девочке и приказал:
— Пей.
Она с жадностью прильнула к широкому горлышку.
— Ей надо поспать. Хотя бы час, — вестник оглянулся на кровать, — не возражаешь?
Он отставил опустевший кувшин в сторону, взял девочку на руки и положил на постель. Я принесла подушку.
— Не могу. Не здесь, — залепетала Майя.
— Перестань. — Я сняла туфли с маленьких ног и закрыла ее одеялом.
— Мне уже лучше. — Служанка порывалась встать, но вестник толкнул ее обратно, подобрал с пола аптечку и уселся на край кровати.
Настала очередь другой ампулы, на этот раз жидкость перекочевала в шприц. Вены у девочки были тоненькими и голубоватыми, как ниточки. Александр попал с первого раза. Майя пробормотала очередное извинение и обмякла.
— Лекарства действуют на нечисть точно так же. — Александр сложил все обратно в коробку. — У них есть вены, кровь, сердце, легкие, желудок. Но скорость метаболизма в разы выше. С этой дозы она проспит пару часов.
— А человек?
— Человек загнется минут через десять.
Вестник закрыл коробку, встал и подошел к туалетному столику. Понюхал суп, поднял крышку с нетронутого второго, добрался до маленького железного чайничка, из носика которого до сих пор поднимался легкий парок.
— Яд? — спросила я.
— Яд, — подтвердил мужчина, забирая напиток и подхватывая с пола смятый стаканчик, — странно.
— Почему?
— Не возражаешь, если мы продолжим в моей комнате? — спросил вестник.
Я только сейчас заметила, что он прибежал на помощь в черных классических брюках, белой майке и с голыми ступнями.
— Аптечку прихвати, — попросил он и, не дожидаясь ответа, направился к выходу.

Комната вестника была в том же крыле. Последней по коридору, делающему крутой поворот и уходящему в глубь цитадели гладкими графитовыми стенами. Я не удержалась и заглянула: глухая каменная кишка, насколько хватило освещения, ни окон, ни дверей, дальше все тонуло в темноте.
Я перехватила аптечку и вошла в спальню вслед за Александром. Его комната была больше моей и условно разделена на две зоны — рабочую и для отдыха. На полу ковер без рисунка, с одной стороны — кровать, шкаф и этажерка с непонятными штуками, то ли производные какого-то мало понятного течения в искусстве, то ли артефакты. Хотя одно другому не мешает. Напротив вполне современный компьютерный стол, ноутбук, ежедневник, принтер, электронные часы, на кресле небрежно валялись наушники. Мне повезло, что нечисть слышит гораздо лучше людей, иначе кричала бы до посинения. Тут же массивная стойка с книгами. На столе весело моргал экраном вызова сотовый телефон. Между двумя зонами комнаты по центру ковра стоял низкий журнальный столик в окружении подушек.
Александр поставил на него кувшин и смятый девочкой кубок, подошел к рабочему уголку и сбросил вызов, оборвав низкое гудение вибрации — аппарат стоял на беззвучном режиме. В его спальне не было ни портьер, ни балдахина над кроватью. Голые стены и рабочие поверхности. На бежевом покрывале кровати валялась небрежно брошенная рубашка, на полу тапки с эмблемой футбольного мяча соседствовали с ботинками.
— Ты врач? — все-таки спросила я, ставя аптечку рядом с «уликами».
— Нет, — он накинул сорочку и стал застегиваться, — и даже не медсестра.
— Надо же, — я покачала головой, — и где таких охранников воспитывают?
— Тебе лучше не знать. Я бывал в разных местах, в том числе и тех, где слово «доктор» никогда не слышали, пришлось учиться. — Застегнул манжеты. — Поверь, никакие знания не бывают лишними. Аппендицит не вырежу, роды, ушедшие миловали, принимать не доводилось, но зуб удалить могу легко, рану обработать и с отравлениями сталкивался, правда, алкогольными.
— Ты меня удивил.
— Я всех удивляю. — Он чуть приподнял уголки губ в грустной улыбке и вдруг спросил: — Первое, что ты сделала, когда смогла вернуться в мир людей?
— Искала родных. — Я вздохнула, каждый раз, стоило вспомнить, внутри образовывалась пугающая пустота, которую уже никогда не заполнить.
— Нашла?
— Да. На кладбище. Десять лет прошло.
— Прости. Не буду врать, что понимаю. У меня ни семьи, ни друзей. К тому же на вестников карантин не распространяется.
— Почему? — Стало обидно, кому-то дали конфету больше моей, хотя стишок мы рассказывали одинаковый.
— Какая польза от торговца душами, которого не пускают на рынок? — Он пожал плечами. — Я выбрался почти сразу. Первым делом прошел полное медобследование. Угадай, что изменилось?
— Что?
— Ничего. Сердце, легкие, желудок, вены, артерии, кровь — все осталось на месте. Исчезла боль в правом бедре, — он привычным жестом потер ногу, — вернулось зрение и еще по мелочи, но в целом… — он посмотрел на свои пальцы, — только ногти почернели. Представляешь, как сложно объяснить, зачем взрослый мужик их накрасил? Под гота, что ли, закосить?
Я улыбнулась, представив высокого сорокалетнего мужчину с черными губами, пирсингом во всех известных местах и в плаще. Ужас, летящий на крыльях ночи. Я бы такому ночной горшок не доверила, не то что душу.
— Ускорился метаболизм, усилились чувства: обоняние, осязание, слух, зрение, — возросла скорость реакции, физическая сила, — продолжил рассказывать вестник, — но мышцы остались теми же самыми. Нечисть, за редким исключением, ничем не отличается от нас.
— Нас? — Я подняла брови.
— Не вредничай.
— Как же бесы? Нелюди? Изменяющиеся?
— Я же сказал, за редким исключением. — Он махнул рукой. — Рвота у девочки началась бы в любом случае, защитная реакция организма. Я ускорил процесс. Никакой опасности. Доза была рассчитана на человека. — Александр поправил воротничок, постоял в раздумье и решил оставить рубашку навыпуск, наверное, в силу воспитания, нежели боясь меня шокировать.
— Ты сказал: это странно.
— Сказал. — Вестник сел на кровать и стал обуваться. — Хозяин отдал прямой приказ, — он изменил голос, — «чтоб ни один волос не упал». — Я вздрогнула, получилось похоже. — Цитадель гудит от слухов и предположений. Когда в прошлый раз слуги получили такое распоряжение, девушка, которой он касался, умерла на алтаре.
— Спасибо, очень обнадеживающе.
— Девочка назвала тебя хозяйкой. — Александр выпрямился.
— В ее состоянии неудивительно.
— Бессознательные ассоциации, — не согласился со мной вестник, — поэтому это и странно. Никто не мог нарушить приказ Седого, если хотел жить.
— Но яд в кувшине. — Я прошлась по комнате.
— Да. И если это кто-то из слуг, то он мертв, — вестник взъерошил волосы на затылке, — или его добавил некто, не связанный с Хозяином. И он жив.
— Прекрасные? У них тоже есть слуги.
— Как вариант. Или проклятый.
— Орихор?
— Мне плевать, как зовут эту тварь. Суть в том, что он не связан с Хозяином на том уровне, что все мы. Он дым, химера, в него ничего невозможно вложить.
— Кирилл отослал его. — Я подошла к полке и провела пальцами по корешкам. — Можно?
Вестник кивнул, и я вытащила первую попавшуюся. «Растительные галлюциногены».
— Ничто не мешало ему вернуться. Когда надо, бестелесные могут быть совершенно невидимыми, бери любой костюм и… — Мужчина подошел ближе. — Надо лишь исключить невозможное, то, что останется, и будет истиной.
— Значит, — я поставила книгу на полку и взялась за следующую, оказавшуюся ничем не лучше, «Наркотические и психотропные вещества», — яд подсыпал либо мертвец, либо тот, кто может игнорировать приказы Кирилла.
По следующему корешку я провела пальцем. «Primum saga daemonnis». Латинский язык не самая сильная сторона моего образования, но что-то о демонах. Я с уважением посмотрела на вестника и потянулась к четвертой книге. «Немедикаментозные методы изменения сознания».
— Я провожу исследование. — Александр остановил мою руку и продолжил: — Думаю, слуг можно исключить, они жить хотят сильнее, чем мы с тобой, вместе взятые. Прекрасные или бес? На кого ставишь?
— На саму себя, — раздался знакомый голос от двери, которую мы так и не удосужились закрыть.
Александр склонил голову, не подобострастно, как это делают многие, а спокойно признавая чужую силу. Седому действительно повезло, он заполучил не трусливого раба, а думающего и умного работника. Вакансия, с которой увольняются вперед ногами, не пользуется бешеной популярностью.
— Хозяин? — спросил вестник.
Мои чувства обмануть несложно, но мужчина тоже не услышал его приближения, значит, Кирилл не хотел быть услышанным.
— Ты могла подсыпать яд сама. — Демон смотрел на меня. — Я делился с тобой душой, и ты приняла ее с жадностью. — Кирилл вошел в комнату, вестник так и стоял, опустив голову. — Но, уйдя в тебя, она перестала быть моей. Ты не подчиняешься приказам, дерзишь, сбегаешь, пытаешься врать… И живешь дальше. Даже сейчас я рядом, но никакого отклика, — он встал напротив меня, — можешь предавать не стесняясь. — Седой коснулся пальцами толстой цепи на шее, которую я застегнула сама. — Доверие — очень дорогая вещь. Хороший подарок вы сделали. Он предупредит меня, когда рука, надевшая его, перейдет на сторону врагов.
Ему удалось напугать меня. Не артефактом, который он заставил меня надеть на том балу, а словами. В них не было предположений, одна уверенность. Он не сказал «если», он сказал «когда».
— Зачем мне травить служанку? — дрожащим голосом спросила я.
— Кто знает, — он отвернулся, — возможно, ты хотела разыграть покушение? Привлечь мое внимание? Или его? А может, девчонка наступила тебе на ногу? — Он пожал плечами и, повернувшись к вестнику, добавил: — Ужин через час. Считайте, что вы приглашены.

Женщина, шедшая впереди, пританцовывала на каждом шагу. Легкая изящная походка, плавные движения и радость, излучаемая всем телом. Это вызывало нешуточную тревогу у секретаря, недоумение у вестника и желание присоединиться у меня. Они отлично чувствовали женщину, которой было поручено привести тех, кого считали ближним кругом, в столовую.
— Последний раз, когда карка танцевала, убили Трифона Седого и Нинею. — Бессмертник зло посмотрел на меня и добавил: — Прольется кровь демона.
— Прекрати, — Александр качнул головой, — даже если и так, в цитадели полно демонов. Не впадай в крайности, — сопровождающая распахнула двери столовой, — лучше вообще молчи.
Стол уже накрыли. На восьмерых. По комплекту посуды с торцов и по три с каждой стороны. Рапиры пусты. Я даже нашла в себе силы улыбнуться во встревоженные глаза Ивана, с удивлением осознавая, как мы все напряжены. Не на ужин пришли, а на алтарь. Рядом с деревяшками стоял невозмутимый Тём.
Горели светильники, высвечивая столовую, как подготовленную для спектакля сцену, четкими безжалостными лучами. Декорации готовы. Статисты заняли свои места. Не хватало исполняющих главные роли.
— Хозяин, — склонился охотник, стоящий лицом к двери.
— Прошу. — Кирилл вел под руки Прекрасных гостий, позади маячила надменная рожа секретаря южан.
Седой отодвинул крайний стул по правой стороне для Екатерины. Возражать никто не стал.
Странная это была трапеза. Больше всего к ней подходило небезызвестное «пир во время чумы». Тревожное ожидание висело в воздухе и тяжелым грузом давило на плечи. Что-то происходило. Невидимое и нехорошее.
Без особого удивления я поняла, что второе место с торца стола напротив Седого, занять которое никто из наших мужчин не решился, предназначается для меня. Иван, Тём, Александр напротив Екатерины, Тамарии и безымянного сопровождающего Прекрасных. Я напротив Кирилла, стало быть, это моя роль на сегодня, главное, чтобы в конце пьесы королеву-самозванку не ждал алтарь.
Их ввели сразу после того, как наполнились бокалы. Вкуса напитка я не почувствовала, да и тоста хозяина дома не вспомню, хотя и подняла кубок в ответном жесте, нацепив на лицо диковатую улыбку. Но никого не обманула. Они наслаждались эмоциями, выпивая их с большей жадностью, чем вино.
Ассортимент «главных блюд» слегка изменился. Сегодня это были две девушки. Белые платья, босые ноги, высокие девчачьи хвосты. Брюнетка и блондинка. Пашка и хрупкая незнакомка с небесно-голубыми глазами. Они пришли сами, без малейшего принуждения, встали спиной к рапирам, раскинули руки, ожидая, когда сноровистые слуги прикрутят их к перекладинам.
— Кто желает начать? — спросил Седой, и один из слуг тут же выступил с подносом, на котором поблескивали ножи и вилки для разделки мяса.
Хотели все. Кроме меня и Александра. Екатерина с Тамарией демонстративно отвернулись. Очень уж демонстративно, в то время как глаза горели голодом. Ужин начался.
Они разговаривали, ели, пили. Тарелки и бокалы наполнялись. Капала кровь. Пахло медью и болью. Уже успели отметиться Тём, безымянный сопровождающий Прекрасной, Иван и даже Кирилл, лично нарезавший кусочки для Екатерины, вызвав у той глухое раздражение. Белые платья девушек были красны от крови.
В голове поселился тонкий гул. Он то отдалялся, то приближался, делался то громче, то тише. Я не слышала их разговоров, считая минуты до того, когда можно будет встать и уйти. И то, что Прекрасная обращается ко мне, поняла, когда лица всех сидящих за столом, похожие на круглые воздушные шарики на шеях-ниточках с нарисованными алыми улыбками, повернулись в мою сторону.
— Поздравляю, — повторила гостья.
— С чем? — Я сглотнула и поспешно отпила от бокала, гудение усилилось, голос Прекрасной звучал как перебор фортепианных клавиш под неумелыми пальцами, резкие отрывистые, не соответствующие мелодии звуки.
— С первой охотой дочери. Легенда зимы, — она посмаковала словосочетание, как еще минутой раньше смаковала чужую плоть, — есть чем гордиться.
— Угу. — Я поставила кубок на стол.
Прекрасная рассмеялась.
— Кирилл, — она покачала головой, — ты не рассказал ей, что это значит? — Она похлопала его по руке и поинтересовалась: — Не возражаешь, если я это сделаю?
— Вперед. — Седой откинулся в кресле, прозрачные глаза блеснули, скулы напряглись.
— Первая охота — это экзамен, сдашь его, и мы, — она обвела бокалом сидящих за столом, — признаем тебя достойным, провалишь — останешься добычей.
— Отпрыски Седых всегда проходили испытания, без исключений, — возмутился Иван, словно она сказала что-то обратное, — все наследники признавались достойными, ни один не был лишен права править.
— Такое возможно? — От удивления гул чуть отдалился.
— Теоретически, — хмыкнула Екатерина, она провела вилкой по опустевшей тарелке, рисуя узор в кровавых ошметках. — Если, к примеру, хозяин предела погиб, оставив слишком юных для испытания наследников. Пределы не подчинятся не прошедшему охоту.
— То есть, если с Кириллом что-то случится, Алиса уже может наследовать как прошедшая испытание? — спросила я.
Иван подавился, закашлялся, столешницу усеяли алые брызги. Тошнота подкатила к горлу, но я смогла удержать то немногое, что там было, внутри. Маленькая победа духа над телом. Седой улыбнулся и сказал:
— Ты так и не объяснила, что значит «Легенда зимы».
— Изволь. — Екатерина отложила вилку. — Ты ведь был Зимним воином, не легендой? — Она повернулась ко мне. — Достойные править бывают разными. Сколько наследников — столько достоинств. Прошедшие испытания не равны по силе и способностям. У каждого своя ступень совершенства. Необходимый минимум — «Зимний воин», на ступень выше «Управляющий льдом». — Она посмотрела на Кирилла. — Твой брат Игнатий поднялся еще выше — «Слышащий холод», но… — нехорошая усмешка скривила ее губы, — судьба причудлива, власть принял ты. Трифон был лучше обоих своих сыновей — «Зимний лорд», и кто бы мог подумать, что его внучка возьмет самый высокий барьер — титул Легенды зимы.
— У тебя есть брат? — спросила я, стараясь не смотреть в сторону рапир, но взгляд возвращался к ним как приклеенный.
— Был, — по тону Седого стало понятно, что продолжать разговор в данном направлении не стоит.
— Он исчез, — Прекрасной нравилась его злость, поэтому она добавила: — давно. А еще сестра, которой даже не дали попробовать силы в охоте, положив на алтарь во славу рода.
— Всего известно о трех «легендах» в роде Седых, — бессмертник вытер рот салфеткой, — их правление было легендарным… — Иван посмотрел на Хозяина и сник, лишив нас продолжения.
— Тебе тоже есть кем гордиться, — вернул Прекрасной поздравление Кирилл, и улыбка исчезла с ее лица, — твоя наследница — Прекрасна, не так ли?
— Так, — согласилась Екатерина, не глядя на Тамарию.
— Хочешь продолжить разговор о дочерях? — спросил Седой, обычно таким тоном он интересовался у затопившего нас в очередной раз соседа, верит ли он в загробную жизнь.
— Пожалуй, нет, — Екатерина взялась за вилку, — лучше об искусстве, музыке или литературе. Так, кажется, принято у людей? — Она подмигнула мне, отчего гул ввинтился в висок с удвоенной силой. — Скучно у тебя, Кирилл, только книгами и спасаюсь. Занятное чтиво принесли недавно слуги. Какая-то старая легенда о демоне.
Секретарь замер, не донеся вилку до рта. Александр, внимательно слушающий весь разговор, подался вперед с напряженным вниманием. Тём поднялся, подхватил свою тарелку и подошел к рапирам. Гул в голове стал оглушающим. Не могу и не хочу слышать стоны живого и разумного существа, которое едят заживо. Но голоса все равно прорывались сквозь болезненный шум отдельными словами, фразами, звуками.
— Я думала, все экземпляры уничтожены, — впервые за ужин открыла рот Тамария.
— Так и было, — ответил ей Иван.
— Хочешь сказать, я вру? — Брови Прекрасной взлетели вверх.
— Отнюдь.
— Библиотека Серой цитадели огромна, — задумчиво проговорил мужчина, которого я считала секретарем Прекрасных.
Его голос звучал дребезжаще и надтреснуто, возможно, его сорвали громким криком и еще не успели восстановить и вернуть глубину звучания.
Беловолосая девушка вскрикнула, что-то лопнуло в ее теле, и она повисла на перекладине. Кровь уже не капала на пол, она лилась струей, завораживая и заставляя смотреть, заставляя видеть. Понимать. Пашка оставалась в сознании, от пятен, проступивших на белой одежде, кружилась голова. Каждый миг этого ужина подтверждал: может быть еще хуже. Звуки прорывались сквозь ватную пелену, которая окутывала меня все сильнее и сильнее.
— Никто не знает, какие знания хранят ее стены, — невозмутимо продолжил мужчина.
— Кто ж из моих слуг такой начитанный? — поинтересовался Кирилл.
Охотник вернулся к столу, поставив перед собой тарелку с мясом, залитым кровью, из которого торчали обрывки каких-то хрящей или сосудов. Несколько минут назад это было живым существом. Тём взял вилку, я поняла, что на этот раз не справлюсь с собой. Они ели, я в деталях изучала потолок, лепнину, прожилки на стенах, узор самотканой салфетки, но на этом все, вторую подачу блюд я не переживу. Всякой силе есть предел, и я вплотную подошла к своему, пусть после предыдущего ужина он и отодвинулся немного дальше.
— Кирилл… э-э-э… Хозяин, — я встала, — я наелась, можно мне уйти?
Все посмотрели на тарелку, сохранившую первозданную белизну.
— Иди, — взмахнул рукой Седой.
Я не смогла сдержать вздоха облегчения. Я не хотела видеть их лица. И тех, кого сегодня ели. Никого. Сегодня мне не вручили нож, надо уметь радоваться хотя бы этому.

Я всматривалась в овальное лицо с такими же прозрачными глазами, как у моей Алисы. У Трифона было трое детей. Думал ли он, что выживет один Кирилл? Или с двумя сыновьями был уверен за будущее рода, с легким сердцем отправив дочь на алтарь? Куда исчез второй сын? Как ты умер? Как вообще умирают демоны?
Я чуть повернулась и встретилась с мертвыми темными глазами, навсегда застывшими на холсте. Молодая Нинея. Были ли это и твои дети? Или один Кирилл? У меня был брат, и я благодарю святых, как бы плохо это ни звучало, что мать не дожила до его похорон. Надеюсь, Нинея тоже.
Ужин подействовал угнетающе, хотелось завыть в голос, забиться в какой-нибудь темный уголок и стать невидимой, неслышимой и незаметной. Второй раз было не легче. Это было, и я сидела там и старательно улыбалась, пока они поглощали плоть.
Я отвернулась от портретов. Постамент из темного камня все так же занимал в комнате главенствующее положение. Я коснулась темной, почти черной поверхности, да так и замерла с вытянутой рукой. Постамент был пуст. Иззубренное, с темными пятнами каменное лезвие атама больше не украшало его вершину Я обошла подставку, стукнулась ногой о соседнюю, с медной урной с узким горлышком. Хранилище праха одного из членов рода угрожающе зашаталось. Я придержала его рукой и тут же отдернула. На ней было выбито знакомое имя. «Влада Седая — владычица северных пределов», ниже даты. Жила она и по меркам людей, и по меркам нечисти очень мало.
Табличка на пустом постаменте — прямоугольник из металла с выбитыми буквами инописи. Под ними, слава святым, дубль на русском, хотя с таким же успехом могли быть китайские иероглифы, наскальная живопись народов Севера или украинская мова. Кирилл, в отличие от нас, свободно говорил на всех языках предела, в основном, конечно, допрашивал и отдавал приказы. Прекрасные гостьи северных пределов так же легко переходили на русский, как он на арабский, если наносил визиты южанам. Это еще один неписаный закон нашей тили-мили-тряндии, подстраивается всегда гость, а не хозяин. Если бы они хотели оградить свой разговор от лишних ушей, достаточно перейти на любой другой, хоть на иврит, хоть на суахили, хоть на мертвую латынь.
Два слова выбиты на блестящей поверхности.

«Жало Раады» 

Я сморщила нос. Имя было знакомым. Оно уже попадалось мне на глаза, именно с таким написанием двойной гласной «а», на старинный манер. Я вернулась к портретам. Все они были здесь. Весь род. Все те, кто входил в семью северного демона. Все, чьи лица были достойны храниться в веках.
Раада, молодая женщина в потертых кожаных доспехах вместо вечернего платья, светло-каштановые волосы спадают на точеное узкое лицо, упрямо сжатые губы и наивно распахнутые глаза. Прапрабабка Кирилла, жившая в эпоху истребления. За спиной девушки горели огнем яркие ослепляющие крылья. Ее жало покрылось пятнами и раскрошилось. И пропало.
Я понятия не имела, что делать дальше. Кого известить о пропаже? И в итоге не сделала ничего. Что-то назревало в Серой цитадели. Это знали все: от служанки-карки до именитых гостей. Не та ситуация, когда следует привлекать внимание к себе. И к оружию.
На лестнице меня уже ждали. Он стоял между третьим и четвертым этажом. Высокий, массивный и совершенно бесшумный. Мимо не пройдешь и не сделаешь вид, что не заметила. Ужин уже закончился, и хищник был сыт. Охотник стоял на ступеньках, наблюдая за моим приближением. Его глаза, обычно совершенно равнодушные, сверкнули мрачным предвкушением и тут же погасли, словно включили и выключили свет. Он позволил увидеть степень своей заинтересованности. Я замедлила шаг.
— Желание.
Одно слово. Меня бросило в дрожь. Сразу вспомнилась горячая кожа ветра, руки, сжимающие шею, ожидание удара и мое бездумное обещание.
— Чего ты хочешь? — Я вытолкнула из себя царапающие горло слова.
— Легенду о демоне.
— Что?
— Легенду о демоне, — он обернулся, бросив через плечо взгляд на уходящую вверх лестницу, — из библиотеки Хозяина.
— Ты тратишь желание на то, что можешь взять сам?
Я была удивлена и вместе с тем испытывала облегчение. Это было исполнимо. Чревато, но вполне реально. С другой стороны, это не могло быть просто, не с нечистью. В чем-то был подвох, подводный камень.
— Я могу в любой момент взять мальчишку и притащить сюда, где он и останется, где он должен был остаться тем летом. — Ветер посмотрел на меня и пояснил: — Тем, кто не входит в ближний круг, запрещено подниматься на этаж Хозяина. Принеси мне легенду — и будем квиты.
— Хорошо. Как она выглядит? Брошюра? Тетрадь? Книга? Большая? Рукописная? Или типографская? Автор?
Тём склонил голову и посмотрел на меня так, как бабушка, когда я ей клялась, что конфеты из вазочки исчезли без моего участия.
— Не интересовался.
— Но как же… — Я растерялась.
— Мне все равно. Принеси. Срок — до утра.
— Скажи хоть, о чем она, — разозлилась я, — этих легенд тьма тьмущая, и каждая древнее предыдущей. Святые! Тебе что, их все на проверку тащить, месяца не хватит.
Ветер огляделся не так воровато, как бессмертник утром, и более неторопливо, но смысл этого взгляда был тот же. Он хотел убедиться, что лестница пуста.
— Как было сказано, ее должны были уничтожить, она содержит запретные знания или объявленные таковыми. Сведения о том, как убить демона, например.
Вот и подводный камень, да еще какой, валун, о который вполне можно разбить голову.
— Зачем… — голос внезапно сел, — зачем тебе это знать?
— Я могу убить любую тварь в любом пределе. Кроме одной. Это моя работа. Если не убивать, то знать как. Я лучший из охотников. Таким и останусь. Принеси. До восхода солнца.
Тём отвернулся и пошел вниз по лестнице. Я, проводив его взглядом, наверх.
Как будет расценена кража книги из личной библиотеки Седого? Вряд ли с юмором. А книги, от которой зависит выживание рода? Тошнота вернулась. Что изменится, если ветер будет знать, как убить Хозяина? Ничего. Ведь сама мысль об этом смертельна для охотника. Значит, таких мыслей у него нет. Есть другие, за которые не наказывают, и демоны в цитадели есть другие, верность которым не заложена в его сущность.
Нарушать договор с нечистью нельзя. Тём в своем праве. Это не означает, что он сможет повторить прием и обменять чужую жизнь. Людей много, и они для меня по-прежнему что-то значат. Нечисть чтит договоры: чтобы получить еще одно желание, ему придется заключать новый. Перейди охотник черту, и его остановят свои же. С нечистыми нельзя разговаривать, нельзя спорить, нельзя заключать договоры, нельзя заходить на их территорию, нельзя верить в них, нельзя знать, и тогда все будет в порядке. Во всяком случае, мне хотелось бы надеяться на это.
Библиотеку я нашла быстро, в противоположном от моей спальни крыле. Личное хранилище книг — по соседству с личными покоями Седого. Я уже была в этой части замка и уже дергала за ручки дверей запертых комнат. Первая — пустая спальня, следующая заперта. Одну из дверей я решила обойти. Не хотела видеть комнату, в которой Влада в последний раз стала самой собой, в которой родилась последняя безумная надежда спастись и в которой была оборвана, в которой…
Я медленно повернулась. Та картинка, которую я никак не могла вспомнить. Вернее, не хотела. Я повернула ручку, приоткрывая темное нутро комнаты. Той самой, что постоянно присутствовала в моих мыслях, хотела я этого или нет. Потому что именно здесь я увидела его в первый раз — белый туалетный столик с портрета Нинеи, с моего чердака, из моей спальни, из обеих спален. Я нащупала выключатель, комнату залил свет. Кровать была, низкий столик с креслами тоже, шкаф и голубая толстая портьера на своих местах. Белого туалетного столика не было, что не удивляло. Совсем. Я закрыла дверь. От того, что я теперь знаю, где видела эту приставучую мебель в первый раз, ничего не изменилось.
Очередная незапертая дверь, за которой скрывалась маленькая гостиная со столиками, диванами, кучей подушек и стенами, увешанными шторами. Чисто женская комната, в которой так уютно вечерами разложить пасьянс, послушать сплетни или рассказать самой, понаблюдать или поучаствовать в гадании или наведении порчи.
Последняя дверь привела меня в библиотеку. Крыло коридора зеркально повторяло то, в котором жила я. Хранилище книг можно соотнести со спальней Александра, та же последняя дверь перед изгибом каменной кишки.
Запах книг ни с чем не перепутаешь. Бумага, кожа переплетов, типографская краска и старые чернила. Пыль, тишина и знания. Ярко горели лампы там, где поворачивал коридор, комната не заканчивалась, как та, в которой жил вестник, а, наоборот, только начиналась. Комната изгибалась, и из преддверия я попала в книжный рай. Стены разошлись в стороны, и кабинет превратился в зал, в хранилище, заставленное стеллажами с книгами, свитками, стопками желтой бумаги и даже каменными табличками с надписями на таком древнем языке, которому не было названия. Много-много стеллажей, уходящих высотой под потолок.
Пожалуй, насчет месяца я была чересчур оптимистична, на поиски уйдут годы.
Я прошла первый ряд насквозь в надежде увидеть какую-то систему, алфавитный указатель или старенькую бабушку, требующую тишины, которая, сверкая острыми зубами, поможет мне разобраться в этом великолепии. Система, видимо, была, и указатель тоже. Каждая полка, каждый стеллаж был подписан. На инописи.
Я сняла с ближайшей полки книгу в вычурном переплете и раскрыла тяжелый том. С тонких страниц на меня смотрели вычурные иероглифы. А я на них. Может, китайские, а может, японские, а может, еще какие. В голову пришла идея взять и подсунуть Тёму заумный фолиант на заумном языке. Вряд ли охотник знает их все, пусть займется самообразованием. Лишь бы том не оказался поваренной книгой. Я поставила его обратно. Жаль, но выдать одну книгу за другую не удастся. Один вопрос, и он поймет, что я вру.
Парадоксально, но в нашей тили-мили-тряндии неправды гораздо меньше, чем в человеческом мире. Здесь ложь поднята на совершенно другой уровень. Не обманывать — не говорить всего, умалчивание — не ложь. Увильнуть, не ответить на вопрос или ответить, так плотно переплетя правду и ложь, что одно не отличишь от другого. Да и любую истину можно преподнести по-разному. Нечисть не рискует понапрасну, а если уж решилась на обман, то итог будет страшен, чтобы овчинка стоила выделки. Здесь ложь — это искусство, и достойных художников не так много.
Стеллажи с книгами всё тянулись и тянулись. Некоторые названия на корешках я могла прочитать, некоторые нет. Разные языки, стили, оформление. Я никогда не найду здесь нужный том, понимание этой простой истины пришло с особой четкостью и очень быстро. Невозможно. Если только кто-то не оставил нужную книгу на видном месте. Иррациональное чувство, что я на беговой дорожке, вернулось.
Завернув за очередной стеллаж, я вышла на свободное пространство. Десяток метров, низкие столики, кресла по кругу и торшеры с красными абажурами. Читательский уголок, за которым выстроилась стена книг.
Вместо зубастой старушки-библиотекарши в кресле сидел, закинув ноги на столешницу, новый вестник Седого. Рядом с заброшенными один на другой черными ботинками стояла чашка с чаем, в руках — книга, на столешнице еще одна, но более старая и потрепанная.
— Долго идешь, — он поднял голову от страниц.
— Мы договаривались о встрече? — Я заняла кресло напротив.
— Нет. Сегодня все воспылали любовью к чтению. — Он улыбнулся.
— И ты?
— И я. — Он кивнул на старинную книжку на столе. — Присоединяйся.
Я помедлила, но мужчина вернулся к прерванному занятию, казалось, абсолютно равнодушный к тому, последую ли я его совету или нет. Мысленно пожав плечами, я закинула ноги на стол, зеркально повторяя позу мужчины, взяла в руки старинный том и раскрыла. И разочарованно фыркнула.
Латынь хоть и была ближе, чем инопись, но понятной от этого не становилась. Я знала устоявшиеся и крылатые фразы. А кто их не знает? Разве не умеющий читать.
«Primum saga daemonnis». Слова были знакомы, но потребовалась минута, чтобы я худо-бедно составила из них фразу, и не уверена, что правильно. «Первая сага о демонах», ну или «Первая легенда о демонах».
Я пыталась говорить себе, что это еще ничего не значит, легенд много, но, судя по тому, как внутри завязался тугой узел предвкушения, сама себе не верила. Таких совпадений не бывает. Бегущая дорожка уносила меня все дальше и дальше.
Страницы перелистывались с тихим шорохом, по два столбца убористого текста на каждой, иногда рисунки черной тушью. Один показался мне любопытным. Вместо витрувианского человека да Винчи, каким мы привыкли его видеть, — витрувианский демон. Рога, когти, крылья, очень похоже на серокожего основателя рода Седых, чей портрет я видела в овальной комнате. Под распятым в круге демоном нарисован нож. Не какой-то там особенный, а самый обычный с односторонней заточкой, узкой полосой — желобом для кровотока и массивной рукоятью. Под это черно-белое изображение можно подогнать каждое третье лезвие в каждом доме. Если в этой легенде на самом деле говорится о способах убийства демона, то подобрать нож по картинке для таких неграмотных, как я, не составит труда.
Решившийся убрать таким банальным способом демона будет очень удивлен, когда этим же ножом ему вырежут внутренности, а под настроение еще и настригут гирляндами. Если он вообще успеет приблизиться и замахнуться. Но предположим, успеет — демон офигеет от такой наглости и решит посмотреть, что будет дальше. Пусть произойдет невероятное и лезвие войдет в плоть — демон просто почешет ранку, которая исчезнет раньше, чем успеешь вынуть нож.
Кирилл один раз, отыгрывая среднестатистического не очень трезвого мужа, на спор остановил лопасти вентилятора. И это была не нынешняя китайская поделка, а по меньшей мере промышленный охладитель, украденный и вынесенный по частям с завода, собранный на коленке в гараже, на хорошем мощном моторе. Лопасти приборчика выбивали куски штукатурки, если поставить очень близко к стене, и даже не гнулись. Опасная для детей, домашних животных и всех остальных игрушка. Я лично перебинтовывала мужу ладонь, попутно не забывая уверять, что он у меня самый сильный, самый смелый и вообще самый-самый и больше не надо это доказывать. Наверное, ему было очень смешно. И утомительно. Физическое развитие — малая часть того, в чем они превосходят людей, да и остальную нечисть тоже.
Я закрыла книжку и задумчиво провела пальцем по корешку. Вестник тихо рассмеялся.
— Primum saga daemonnis. Эта книга стояла у тебя на полке, — я вздохнула, — ты подложил ее Прекрасной?
— Увы, лишь забрал.
— Тут, — я постучала по переплету, — на самом деле рассказывают, как убивали демонов?
— Да. — Он пристально посмотрел на меня. — В интересах Седого и твоей дочери эти знания не должны покинуть стены цитадели.
Я демонстративно положила книгу на стол и подтолкнула к вестнику.
— Я не читаю на латыни.
Несколько секунд он молчал, продолжая сверлить меня взглядом. Захлопнул книгу, которую держал в руках, и протянул мне.
— Я тоже.
Кожа переплета была чуть теплой и приятной на ощупь. Не уверена, что эти знания пойдут мне во благо. Но выбора не было, беговая дорожка уже разогналась до третьей скорости, и сойти с этого безумного поезда не представляется возможным.
Я открыла книгу, русский язык, вычурный шрифт.
«Первое сказание о демонах». Чуть-чуть не угадала.
Кто-то перевел, переписал и старательно перерисовал картинки. Демон. Нож. Две колонки вызывающе ярких на белизне листов черных строк. Книгу читали не часто, не загнуто ни одного уголка, ни одного лишнего жирного отпечатка, ни одного залома в переплете.
Слова складывались в предложения, предложения в абзацы, абзацы раскрашивали листы, раскрывая убийственный смысл легенды, написанной еще в разделенной эпохе. В буквальном смысле.
Демона можно убить. На самом деле это даже не очень трудно. Нож для этого годится ничуть не хуже топора, тесака, сабли и любого другого острого железа. Конечно, приятнее быть зарезанным раритетным артефактом, чем ножиком-лопаткой для торта.
Я выругалась, захлопнула книгу и огляделась. Верхний свет уже успели выключить, ближайшая четверка торшеров отбрасывала на пол и на задумчивое лицо вестника красноватые круги. Я поморгала, будто очнувшись ото сна, от одного из моих кошмаров. Книга раскрыла передо мной другой мир, тот, каким он был до прихода людей. Мир, в котором дети, чтобы сесть на трон предела, убивали своих родителей.
Это была старая сказка. Я бы никогда не прочитала ее Алисе. Наверное, зря.
— Он ведь знает, — я потянулась, тело затекло, страшная быль, сходившая с белоснежных страниц, забрала у меня несколько часов, — Кирилл?
— Конечно.
— Прекрасным не нужен мир. Они приехали за смертью, раз Алиса уже может наследовать. — Я размяла пальцами шею.
— Видишь, как все просто, — сказал Александр, — тебе прямая выгода: Алиса на троне, и никто больше не посмеет разлучить вас.
— Почему? Если он все знает, почему молчит? Почему эти девки еще живы? Почему они здесь?
Вестник не ответил. То, что на уме у Седого, знают лишь ушедшие.
— Он уже выбрал исполнителя? — Я подалась вперед.
В глазах Александра проступило сожаление. И я поняла.
— Ну конечно, — прошептала я, — его предупреждение, артефакт доверия, место хозяйки дома, приказ о неприкосновенности, ведь исполнитель должен дожить до финальной сцены. Он расчищает мне дорогу. Святые!
Я встала, бурлившие эмоции не позволяли оставаться на одном месте, прошлась вдоль горевших торшеров и горько рассмеялась. Кому, как не бывшей жене, втыкать нож в мужа, поводов он дал с десяток.
— Бедный Иван, — бормотала я себе под нос, — он пытался это остановить. Не будь меня… Его предупредил Олли, визирг увидел эту возможность раньше всех. Существуют всего два человека, от чьей руки в теории может умереть Седой. Два! Уже чересчур много.
— Согласен, — кивнул вестник.
Я поняла, о чем говорила Тамария. Что она просила меня попробовать. Убийство — это такая малость по меркам демонов, разве можно отказать в такой мелочи?
— Прекрасные не столь наивны, чтобы надеяться провернуть смену власти под носом у Кирилла. — Я обошла вокруг стола. — Он знает. Они знают, что он знает. Он знает, что они знают, что он знает, — я взмахнула рукой, — и далее по кругу.
— Да. — Мужчина был спокоен.
У того, что происходило этой зимой в Серой цитадели, не двойное дно и даже не тройное, все намного глубже, чем мы могли понять или представить.
— Но этого мало. — Я остановилась. — Мне очень доходчиво показали, какое чудовище Кирилл. К выводу, что без него всем будет лучше, я должна прийти сама. Седой с интересом наблюдает за спектаклем и иногда с охотой подыгрывает. Но этого мало!
— Поясни.
— Он заставил меня воткнуть нож в единственную подругу, мне сразу противопоставили Прекрасную, которая, по словам дочери, людей не ест. Дальше — больше, они хотят мира, а Кирилл льет кровь, война, которую… — Я достала телефон, вывела на экран фотографию и показала Александру. — Узнаешь?
Вестник поднял на меня глаза, в которых отразилось сожаление.
— Мне казалось, что я уже видела его мельком, — я повернула экран к себе и вгляделась в обледенелое лицо, — смутное чувство узнавания, почти дежавю. То, что ты сказал Прекрасной про представительство людей, — это был не совет. Это реальность. Сколько из тех, кто был с тобой, вернулось обратно в мир людей?
— Ни одного.
— Правильно, — я убрала телефон в карман, — их переделали, лишили разума. Всех, кроме тебя.
— Это тоже должно тебя возмутить, — он встал, — как поступили со мной и другими людьми.
— Должно. — Я вздохнула. — Кирилл развязал войну, не пожалев собственных стежек, на которые напали по его приказу, но под чужим именем. — Я остановилась напротив вестника. — Меня столько раз пытались убить, — стало тоскливо, — гархи у Юкова, лишенные разума на Заячьем холме, джинн в Поберково…
— Первые два — инициатива Ивана, причем личная, последний — южане.
— Еще раз здесь. Яд. Неудавшееся покушение должно подтолкнуть меня к решению.
— Очевидно. Лучше ты, чем тебя, — согласился вестник. — Я бы задумался, почему оно «неудавшееся». Как, подсыпая яд, можно быть уверенным, что жертва, в будущем исполнитель, на которого сделаны высокие ставки, выживет?
Я сглотнула и закрыла глаза. Мысль была не нова, ответ на вопрос известен. Чтобы контролировать «покушение», надо его совершать, надо быть рядом с жертвой. Испуг — да, смерть — нет. Не сейчас.
— Этого недостаточно, — упрямо повторила я. — Я не собираюсь его убивать, даже теперь, когда знаю как.
— Но ты знаешь, это больше, чем было у других. И подталкивать тебя не перестанут. Каждый следующий раз будет сильнее предыдущего. Знаешь свой болевой предел? — Я растерянно посмотрела на мужчину. — Ту черту, перейдя которую ты возьмешь в руки оружие и решишь, что жизнь демона этого не стоит?
Я подошла к столу, взяла старинный том в красном тканевом переплете и взвесила. На латыни книга выглядела внушительней, чем более поздний и компактный перевод. По сравнению со мной эти книги — динозавры, осколки эпохи, в которой люди еще не вели летоисчисления.
— Можно одолжить? — спросила я у вестника.
— Бери. — Он прищурился. — Уверена, что не ошиблась книгой? — Он поднял брови. — Латынь?
— Уверена.
— Как знаешь. — Он обошел стол и уселся обратно. — Учти, на каждой книге в этой библиотеке метка. Ни один том не должен покинуть этих стен.
— Что будет, если?..
— Лучше не проверять. — Он вытянул руку и взял с ближайшей полки первый попавшийся фолиант и раскрыл.

«Самоконтроль. Техника гипноза и противодействия ему» 

— Опять исследование?
Он не поднял головы, улыбаясь уголками губ. Эта недоулыбка была отражением моей недотревоги. Происходящее мне не нравилось, оно вызывало опасения, бесило, тревожило, но не пугало. Я не верила, что смогу убить Кирилла.
Идея, посетившая меня, когда я вошла в библиотеку, прочно засела в голове и требовала реализации. Я принесу охотнику легенду, о которой был уговор. О том, на каком языке она будет, не было сказано ни слова. Тём этим «не интересовался». Ни слова обмана. Банальная пакость, от которой на душе теплеет. Вряд ли охотник силен в латыни, так что пусть сканирует и через автопереводчик прогоняет.
Я пошла к выходу. Но не дошла, не смогла удержаться от вопроса, дурацкого, глупого, на который вестник не мог знать ответа.
— Что дальше?
Александр поднял голову.
— Что они сделают дальше?
— У тебя есть оружие? — спросил он.
Тот же вопрос интересовал и бессмертника.
— Нет.
— Значит, тебя им обеспечат. — Вестник вернулся к серым, плохого качества страницам.
Я сделала еще несколько шагов по проходу и обернулась:
— Ты ведь понимаешь, — Александр посмотрел на меня поверх переплета, — Седой спланировал, а теперь осуществляет собственное убийство?
Мужчина не ответил. Такое бывает, если задаешь риторические вопросы.

5
Узы крови

— Хозяйка, проснитесь!
Меня требовательно потрясли за плечо. Когти сна нехотя разжались. Снилась всякая муть вроде ворон, кружащих над домом, и бабки, варившей из них суп, настоятельно требуя снять пробу. Я от такой чести вяло отнекивалась. Когда аргументы против иссякли, меня выдернули из абсурда сна и вернули в не меньший абсурд реальности.
— Меня зовут Ольга, и я тебе не хозяйка.
Я открыла глаза, вокруг стояла серая темнота. Графитовые стены всему придавали пыльный оттенок — и тьме, и свету. Майя стояла у изголовья кровати, ее горевшие алым зрачки были расширены, в руках — бесформенный сверток, то ли валик с дивана, то ли кофта, то ли чья-то голова. Я привстала, потянулась, потерла лицо, дотянулась до нити бра. Лампочка была тусклой, на лицо девочки легли гротескные тени, невообразимо уродуя. Мое, надо полагать, выглядело не лучше.
Я вытащила из-под подушки телефон. Четверть пятого.
— Что случилось?
Девочка всхлипнула и уткнулась лицом в тряпку. Ревет или смеется?
— Майя? — Я повысила голос.
— Вы… вы спасли меня, а… а они… они хотят… — Она начала громко всхлипывать, вытирая нос свертком неопределенного цвета, пожалуй, даже слишком громко. — Но у них не выйдет! Ведь правда? Вы не позволите?
Широко распахнутые глаза, при свете ставшие голубыми, требовательно заглянули мне в лицо.
— Вот, — она стремительно развернула странную тряпку, все больше напоминавшую использованное кухонное полотенце. И использованное не раз. Свет ночника отразился от зеленоватого с прожилками камня, пробежался по тусклой, раскрошившейся с одной стороны кромке лезвия и исчез в темных пятнах. На кровать упал атам. Пропавшее жало Раады.
Я хотела рассмеяться. А еще чтобы Александр посмеялся вместе со мной. Только вот веселье застряло где-то глубоко внутри. Беговая дорожка и не думала останавливаться.
— Майя, где ты его взяла? — спросила я, подавив желание запустить в стену подушкой.
— В комнате с лицами и телами. — Она мотнула головой.
— А зачем?
Второй вопрос поставил служанку в тупик. Она открыла рот, хлюпнула носом, закрыла, снова открыла.
В дверь постучали. Резко и требовательно. Зубы девочки от неожиданности клацнули. Взгляд, который она бросила через плечо, был испуганным и жалким.
— Хозяйка…
— Тихо, — шикнула я.
К двери я подошла на цыпочках. Совершенно излишняя предосторожность, графитовые стены были не по зубам слуху нечисти. Ковер кончился в полуметре от стены, каменный пол холодил пятки. Засовом моя комната оснащена не была, ночной визитер проявил вежливость и ждал в коридоре. Стоило один раз посидеть во главе стола, и окружающие стали демонстрировать хорошее воспитание. Или все гораздо проще, подумала я, распахивая дверь. Стоящему по ту сторону бессмертнику глубоко наплевать, выйду я из комнаты или забьюсь под кровать от страха.
Иван смерил меня взглядом от растрепанной макушки до голых ступней, его не впечатлила хлопковая ночнушка в горох, за что я мысленно поблагодарила святых. Ноздри бессмертника раздулись, втягивая запах. Майя сидела так тихо, как может только нечисть. Причин скрывать девчонку я не видела, но у нее, видно, были свои соображения на этот счет.
— Быстро к Хозяину, — скомандовал секретарь.
— Одеться можно? — спросила я, растягивая губы в улыбке. — Или так идти?
— Одевайся, — разрешил мужчина, еще раз глянув на мои далеко не модельной формы ноги, — живо.
Я закрыла дверь и вздрогнула, обнаружив за ней Майю.
— Хозяйка, — завела она на этот раз без слез.
Я отвернулась и пошла одеваться.
— Ольга, — тут же исправилась она.
— После моего ухода выжди пару минут и возвращайся к себе. — Я стянула через голову сорочку и бросила на кровать к атаму.
— Без него у вас нет шансов! Совсем-совсем! Пожалуйста, — девочка в считаные мгновения оказалась рядом.
— У меня и с ним их нет. — Я присела на край кровати и стала натягивать брюки.
Вообще юбки мне нравились больше, особенно одна, строгая в серую полосочку, чем те же джинсы. В глубине души я считала, что последние слишком сильно обтягивают попу, в то время как платья стройнили и вытягивали фигуру. Раньше я часто их носила. Но в нашей тили-мили-тряндии, несмотря на то, как начался день, никогда не знаешь, где он закончится, в чьем подвале, на чьем столе, в чьей постели или когтях. Иногда, да что там, почти всегда, приходится убегать, петлять по лесу, ползти, то и дело ныряя лицом в грязь, прятаться, царапаться и кусаться под издевательский смех нечисти. Всякое бывало, и как показала практика, все это сподручнее делать, не запутываясь в подоле и не оставляя куски ткани на ветках кустов.
Люди давно это поняли, пусть и причины были немного другие, индустрия моды давно уравняла и мужчин, и женщин.
Жаль, но те платья, что нашли меня спустя столько лет, так и остались лежать нетронутыми. Я встала и застегнула молнию.
— С обычным ножом — ни малейшего, — согласилась Майя, на этот раз спокойно и деловито. Истеричные нотки исчезли из ее голоса, и на одно мгновение мне показалось, что она старше, чем хочет казаться. И умнее. — А с атамом…
Мы одновременно посмотрели на каменное лезвие. В словах девочки была своя правда. Железным ножом я могла тыкать в нечисть хоть до посинения или пока рука не устанет, или пока «жертве» не надоест. С серебром на лезвии все бы выглядело не так весело. Была бы боль, может, смерть, если очень повезет и нечисть попадется слабая и нерасторопная. Другое дело — жертвенный нож, пьющий саму жизнь. Такому достаточно войти в тело на миллиметр, чтобы лишить жизненной силы. И от того, кто направляет орудие, зависит, быстро это будет или медленно.
Задень я железом бок, и получу в лучшем случае оскаленные клыки и ругательства, в худшем — лапой по морде. Но замени нож на атам, и жизнь покинет тело, для этого необязательно пробивать сердце. Погрузи артефакт в руку, ногу, хвост, и они отсохнут, и больше не отрастут, какова бы ни была регенерация.
Жертвенные ножи для этого и создавали: для причинения боли нечисти, для ее уничтожения. С атамом у меня был шанс, очень маленький, но был.
Я подняла глаза на девочку. Сразу вспомнились слова вестника о неудавшемся покушении, о том, почему оно не удалось. Майя была ребенком, на год или два старше моей Алисы. Что же мы творим со своими детьми?
— Нет. — Я накинула на плечи блузку и стала застегивать пуговки.
— Но, хозяйка!
Я повернулась к девочке, она прекрасно чувствовала мое состояние.
— Мне он не нужен. Забирай! Хочешь — верни на место, хочешь — утопи в болоте, продай или оставь себе. Я эту гадость в руки не возьму.
— Я тоже, — быстро сказала служанка и для наглядности спрятала кисти за спину, снова превратившись в ребенка. — Он жжется, и мысли нехорошие приходят. Нет, мне не надо. Сами топите. — Деловитость сменилась обидой. — Я помочь хотела, а вы… — Она отвернулась.
В этом вся нечисть — раз тебе обожгло руки, отдай соседу. А то чего это у тебя кожа слезает, а у него нет. Слова тратить бесполезно, по сценарию мне положено оружие, оно у меня теперь есть.

В той части цитадели, куда привел меня бессмертник, мне раньше бывать не доводилось. Не в спальню к Седому — а жаль, не в комнату для аудиенций — бывает, и не в столовую — слава святым. А туда, куда уводила длинная кишка коридора, туда, где мерк свет, а слуга в кителе, стоявший у единственной двери, был суров и неулыбчив, графит стен темен, напоминая мокрый и грязный асфальт. В комнате, куда нас впустил брежатый с черными без радужки глазами, не было ни окон, ни бойниц. Места больше, чем в спальне, но много меньше, чем в библиотеке или в том же обеденном зале. Я бы назвала комнату полигоном. Или лабораторией. Или командным пунктом. Смесь всего и вся. Рабочий кабинет Седого. Настоящий кабинет, а не тот, в котором произносили Прекрасные пафосные речи о мире. Сюда посторонних не допускали. Кирилл, Тём, я и бессмертник, слуга с той стороны двери не в счет.
Идеальный порядок на столах, этажерках, полках, ящиках. Два кресла с высокими не для отдыха спинками, стоящих строго на одной линии. В каждой детали этой комнаты я узнавала того мужчину, за которого выходила замуж. Это согревало, может, он притворялся не во всем, может иногда он все же был настоящим.
Длинные рабочие столы, пара ноутбуков со светящимися экранами, приборы, странные переливающиеся и висящие в воздухе плоскости, чаши с колышущейся жидкостью, и каждая на своем месте, везде порядок и идеальная чистота. Даже манекены, по мне — так украденные из витрины магазина нижнего белья, выстроились в шахматном порядке, пластиковая поверхность двух крайних была растрескана, как скорлупа лесного ореха. В ближайшем к выходу левом углу стоял большой блестящий промышленный рефрижератор. Знать о его содержимом, пожалуй, мне ни к чему. Рядом, вплотную к стене — узкий кожаный диван то ли для посетителей, то ли для неурочного отдыха. Сверху что-то звякнуло, и я задрала голову. К высокому потолку крепились цепи, некоторые заканчивались кандалами, некоторые шипастыми ошейниками, некоторые крюками. Никакой ржавчины и пыли, все в действующем состоянии. Сюда не водили гостей, здесь работали.
— Ольга, — Седой посмотрел мне в глаза.
На его лице было ничем не прикрытое сожаление. Злое сожаление. И удовлетворение. Я жила с этим мужчиной десять лет, пусть он и притворялся тем, кем никогда не был. Его лицо я изучила до последней черточки, морщинки, ироничного изгиба бровей и чуть дрогнувших губ. Сейчас он злился, и эта злость дарила удовлетворение.
— Юково атаковано. — Он склонил голову, прислушиваясь к чему-то мне недоступному, и повернулся к охотнику.
— Периметра нет, — добавил ветер, — идут волнами через разные промежутки. Две атаки уже отбили. — Тём стоял рядом с одним из ноутбуков и быстро что-то набирал на клавиатуре, рядом с черным пластиковым корпусом лежала книга в красном тканевом переплете. — С потерями. Ресурсов хватит еще на три-четыре линии обороны, в зависимости от натиска. Потом южане получат стежку.
Я с шумом вдохнула, чувствуя, как слабеют колени.
— Готовность? — рыкнул Седой.
— Нет данных, — не оборачиваясь, ответил охотник. — Последний сеанс связи был двадцать минут назад. Разведгруппа не вернулась.
Многого я ожидала от Прекрасных. Лежа в кровати в сером сумраке ночи, когда одна страшилка сменяется другой. Но о таком непрямом ударе я не подумала. Пользуясь словами вестника, можно сказать, что толчок вышел особенно сильным. Я потянулась к карману, но телефон остался в спальне, на кровати. Там же, где и атам.
— Время прибытия наших групп? — отрывисто спросил Хозяин.
— Четыре часа. Час — на подготовку, три — в пути. Быстрее невозможно, не по нашим дорогам, — отчитался ветер.
— Ррр. — Верхняя губа Кирилла задралась, обнажая зубы, по лицу побежала дорожка чешуек, серых, словно его лицо присыпали пеплом.
В Юкове осталась моя бабка, единственный человек, не заслуживающий смерти. Вообще единственный человек. Остальные заслужили смерть не один раз и не два. В реальности это будет выглядеть так — на место одних чудищ придут другие, и в мире, по большому счету, ничего не изменится.
— Не годится. — Хозяин прищурился.
— Планируй я захват, — согласился Тём, — к этому времени стежка уже была бы моей. Или ничьей.
Седой сел в кресло, злость прорывалась в каждом движении, слове, жесте. Это лучше, чем когда она вскипает под ледяным панцирем внешнего равнодушия, застывая в бесконечном молчании и изливаясь в итоге страшной нечеловеческой злобой, не оставляющей после себя ничего и никого: ни друзей, ни врагов. Пока он себя контролировал, не позволяя гневу вырасти во что-то большее. Я ненавидела его за этот контроль, за это сдержанное планирование, за ожидание конца.
Я не была столь хладнокровна. Кто бы мог подумать, что забытая святыми стежка за три тяжелых и проклинаемых года станет мне домом. Я и сама не знала, как дорог мне стал этот клочок земли в глубине мира, до того момента, пока угроза потерять его не стала реальной.
— Хозяин, — в кабинет вошел Александр, — Прекрасная будет говорить только с вами, в ее присутствии. — Он кивнул мне. — «Не с шестерками». — Вестник изменил голос, цитируя Екатерину.
— Тогда пусть наслаждается одиночеством, — рыкнул Кирилл.
— Отряд готов. Пять машин, двадцать пять бойцов, артефакты заряжены. Ждут приказа к отправлению. — Тём отвернулся от компьютера.
В кабинете воцарилась тишина, прерываемая дыханием, ритмичным, шумным, моим.
Надо ли спасать то, что спасти невозможно? Законы природы, даже такие извращенные, как в нашей тили-мили-тряндии, еще никто не отменял. Мы не можем открыть портал и оказаться в Юкове в одно мгновение, оставим это фантастическим фильмам и книгам, мы будем трястись по ухабистой дороге. Даже если свести все временные потери к минимуму, уложить дорогу меньше чем в три часа не удастся. Как я сейчас сожалела, что здесь нет перехода, мир людей способен дать то единственное, что имело ценность, — время.
Кирилл молчал. Смотрел в украшенный цепями потолок и молчал.
Бойцы доберутся до стежки в лучшем случае к похоронам последних защитников, в худшем — угодят в гостеприимно расставленные ловушки новых хозяев, если безвременье не выгонит оттуда любую жизнь. Север оказался не готов к реальной войне, лишь к имитации. Думали, южане не осмелятся? Думали, до скончания времен будут бить кулаками в грудь и кричать о своей невиновности? Да зачем? Обвинения брошены, гораздо проще сделать так, чтоб они не были напрасными. Война так война.
Там, в Юкове, остался Семеныч, ведьмак, скрывший от меня перепад времени между мирами. Из-за этого моя мать умерла в одиночестве в доме престарелых, до самого конца не зная, куда исчезла ее старшая дочь. Никогда ему этого не прощу. Там живет лихач Тарик, который однажды заставил меня целовать ему ботинки под дружный хохот прохожих, я ползала в пыли, стараясь остановить кровь из исполосованных ладоней, разбитой головы, губ, носа и мало что соображая. Никогда не забуду вкус его сапог, воняющих глиной, резиной и дерьмом. На улице Марта, через одну от моей, жила старая Караха, очень заинтересовавшаяся тем, что у меня есть дочь, она вообще была неравнодушна к детям, большинство из них закончили жизнь на ее гадальной доске. Черный целитель, смотрящий на людей исключительно как на материал для экспериментов. Озлобившийся ключник, готовый в любой момент свернуть шею человеку. Заговорщица Танька, у которой я на первых порах снимала комнату, подмешавшая что-то в чай, в результате чего я уплыла в такие дали, в которых чуть и не осталась. Похмелье было жутким, трехчасовая рвота, понос и рези в желудке на неделю. От целебных зелий той же Таньки я отказалась наотрез.
Все твари, без исключения, на каждой грехов, как блох на собаке. И даже Ефим, бывший офицер, будет спокойно смотреть на кровавые пузыри, вырывающиеся из твоего рта, если это отвечает интересам земли, которую он охраняет. Сохранят ли южане хранителя? Пойдет ли охраняющий на сотрудничество с новыми хозяевами стежки, как пошел Максуд?
Все те, кого я ненавидела, боялась, были там. Они дрались когтями, зубами, ножами, дрынами, вилами и даже автоматами. Дрались за мой дом. За мою бабку. За наше место в этом ненормальном мире. Право жить есть даже у чудовищ, пусть я бы с удовольствием увидела смерть большинства из них и, дадут святые, еще увижу.
Войну надо остановить, и раз уж Кирилл этого делать не собирается, придется кому-то другому. Я оттолкнулась от стены и подошла к креслу. Они почувствовали перемену, произошедшую во мне, почувствовали решимость и надежду. Идея была глупой, но вполне осуществимой.
— Дай слово, что Юково атаковано не с твоей подачи, — потребовала я, глядя в подернутое пепельными чешуйками лицо, в утратившие от злости прозрачность глаза. — Что это не провокация. Не очередной брошенный за соперника мяч.
— Как ты смеешь! — Я почувствовала возмущение бессмертника, в каждой ноте голоса, в легком дуновении, когда он скользнул мне за спину.
Седой поднял руку, и Иван, тень которого ложилась мне на затылок, отступил.
— Это не я, — он перевел взгляд в пространство, точку над моим плечом, в точку, которой не существовало, — чистка Юкова не входила в мои планы.
Он мог врать, а мог говорить правду — или и то и другое вместе. Выбор за мной.
— Связь есть? — спросила я.
— Сейчас нет, — ответил охотник, — прервалась перед второй атакой.
— Они создают помехи. Обычная глушилка, — вестник пожал плечами, — такие сейчас в школах на время экзаменов устанавливают. Купить не проблема, да и дешевле артефакта выйдет.
— Тогда ничего не получится, — я ссутулилась, — через три часа будет слишком поздно.
— А месть? — рыкнул бессмертник. — Пусть сдохнут за то, что осмелились сделать.
— Хочешь сказать, — недоверчиво переспросил охотник, — есть что-то в самом Юкове? Что-то, способное остановить атаки?
— Да.
— Говори, — потребовал Тём.
— Зачем? С местью вы и без меня справитесь.
— Я ветер, я скользящий вдоль кромки миров, меня не видят, но чувствуют легким ознобом на коже, как ты сейчас, — я вздрогнула, охотник скрестил руки на груди, — один, без обузы я буду там через полчаса, а может, и быстрее. Говори.
— В моем доме, в моей спальне, — я перевела взгляд с Тёма на Седого, — есть икона.
Кирилл улыбнулся, Иван выругался, вестник и ветер слушали.
— Проклятый артефакт, созданный людьми. «Анна Пророчица». Остановит любую нечисть, а потому, — я сглотнула и заставила себя продолжать, — взять ее оттуда и нести сможет лишь Марья Николаевна.
— Твоя юродивая бабка, — протянул охотник и повернулся к Седому, ожидая решения. — Хозяин?
— Ударную группу передай визиргу Володе, пусть немедленно выступают. — Хозяин встал, снова устремил взгляд в пространство, что-то там просчитывая. — Организуй южанам теплую встречу. Посмотрим, как заговорит Прекрасная без такого аргумента за пазухой.
— Слушаюсь.
— Тём, — позвала я направляющегося к выходу охотника, — она не должна пострадать, слышишь?
— Люди глупы, — посетовал ветер. — Потеряем юродивую — потеряем артефакт. С нее пылинки сдувать будут.
— Бабка нужна живой, — подвел итог Кирилл.

Ожидание выматывало, особенно когда понимаешь, что все возможное и невозможное сделано, а тебе остается ждать вестей, которые всё никак не приходят.
Цитадель замерла, затихла, как притаившийся в засаде зверь. Я бродила без определенной цели, не замечая, как одни графитовые стены сменяют другие, как поднимающееся солнце играет в глубине светлых прожилок. Я не могла нигде оставаться больше чем на несколько минут: ни в спальне, ни в библиотеке, ни в пустынных коридорах, ни в гараже, ни в обеденном зале, ни в комнатах за ним — двери открыты, кровати заправлены, но ни Пашки, ни другой «еды». Бездействие угнетало.
Каждая минута тянулась как час, каждое мгновение было бесконечностью. Но даже она имеет обыкновение заканчиваться.
Ветер трепал волосы, утро выдалось ясным, небо — безмятежно-голубым. Ноги то и дело черпали снег. Внутренний двор цитадели, где мне назначили встречу, полностью покрывал ровный слой блестящего до рези в глазах чистейшего снега, спрятавшего следы утренней активности. Очередное напоминание о том, что от тех, кто ушел к Юкову, до сих пор нет вестей. Сегодня я видела эти напоминания во всем. Связь прервалась на подходе к стежке, сотовые и рации перестали ловить сигнал. Мне это не нравилось. Мне не нравилось все: от закончившегося к полудню снегопада до отсутствия теплой зимней обуви.
Ветер стих, сделав очередное ожидание в моей жизни вполне терпимым. Нетерпимость бушевала внутри, лишь вопрос времени, когда я заберусь в чужую машину и поеду домой. Возможно, только для того, чтобы пропасть там вслед за остальными.
Измененный был пунктуален. Телефон пискнул, обозначая полдень по внутреннему кругу, внешняя стена, окольцовывающая цитадель, пошла рябью и мигнула, как изображение в телевизоре, у которого барахлит антенный кабель. Из этой ряби, похожей на статические помехи, и вышел мужчина с волчьей головой.
Торговец приближался широкими размашистыми шагами, ноги в тяжелых ботинках оставляли на нетронутой скатерти снега темные вызывающие отпечатки. На плечах светло-коричневая дубленка с широкими отворотами, голова зверя с встопорщенной шерстью, спортивная сумка через плечо.
— Узнала? — посчитав излишним здороваться, сразу перешел к делу измененный.
— Да, — я посмотрела в желтые звериные глаза, — бессмертник скорее умрет, чем пойдет против хозяина.
— Как и все мы, — согласился торговец.
— Ты знал это с самого начала, — мужчина чуть отвернул морду, — откуда сомнения?
— Иван делал заказ через силу, заставляя и ломая себя. Он не хотел эту вещь, боялся ее. — Волкоголовый похлопал по сумке.
— Не всегда наши желания совпадают с волей Седого.
— Пожалуй. — Он повел черным носом, снял с плеча спортивную, ничем не примечательную сумку, трудолюбивые китайцы завалили такими все рынки страны. — Раз ты уверена, передай заказ сама, — и протянул черный нейлоновый ремень.
Секунду я рассматривала его руку, а он не отводил от меня звериных глаз, часто подергивая носом.
— Ты без опаски и без охраны прогуливаешься с артефактом, стоимость которого трудно представить, но боишься зайти внутрь. — Я кивнула на дверь за спиной. — Как же плата? — Я забрала сумку.
— Поверь, если кто надумает забрать зер… — Он запнулся, облизнул нос и продолжил: — Пусть потом не жалуется. — Торговец покосился на графитовую громаду. — Плата — дело наживное, Хозяин слово держит, если хочет оставаться таковым. А жизнь у меня одна. — Во взгляде, провожающем сумку, сквозило облегчение.
— Мудро. — Не потребовалось оборачиваться, чтобы узнать высокомерный голос бессмертника. — Лови, — в раскрытую ладонь измененного приземлилась пластиковая флешка. — Ключ от банковской ячейки. Как договаривались. Сделка?
— Сделка, — подтвердил торговец, морща нос.
Секретарь выдернул у меня черную сумку. Веса в ней было немного, но ладонь бессмертника дрогнула, для него артефакт был тяжел не для рук, а для сознания.
Мы остались с торговцем вдвоем. Волкоголовый высунул язык в собачьей усмешке и обмахнул языком пасть. Сутулая фигура, до этого застывшая вопросительным знаком, расслабилась, артефакт давил не только на Ивана.
— Столик Нинеи, — напомнила я измененному.
Тот повертел в руках пластиковый цилиндрик, спрятал гонорар, еще раз покосился на цитадель.
— Артефакт. Сложный в создании, простой в использовании. «Следующая вещь», не в плане нумерации, а в плане следования, движения. Предмет заговаривается на хозяина и следует за ним в буквальном смысле, появляясь и дома, и в гостях, в подполе, тюрьме, бане, туалете.
— Следует и все? — Я разочарованно хмыкнула, разгадка оказалась проще того, что я успела себе напридумывать.
— Да. Этот столик изготовили по приказу Гордея Седого для его жены Мирославы.
— Почему же он сейчас здесь?
— Потому что единственное место, куда не может последовать за хозяином привязанный артефакт, — это грань, за которую уходят после смерти. — Торговец отрывисто гавкнул, эдакий звериный смешок. — Хозяйка умерла, столик «заснул», стал обычной мебелью на целую эпоху. Все решили, что магия в нем исчерпала себя, и максимум, на что он годится, это растопка камина. Но низшие миловали, «следующий» нашел новую хозяйку. Жена Саавы Седого Раада Пылающая. Два века он служил ей складом оружия, который не обязательно таскать в руках и который минует любую охрану. Служил бы и дольше, не сгори она в собственном пламени. — Торговец пробежался пальцами по отворотам куртки.
— Дальше, — потребовала я, чувствуя, что начинаю замерзать.
— Все, — он пожал плечами, — столик тихо гнил, о нем не было ни одного упоминания с эпохи истребления. — Измененный прищурился, звериный взгляд стал колючим. — Но теперь, судя по всему, проснулся. Нашел себе новую хозяйку, мать Легенды зимы.
— Почему ты решил, что он следует за мной? — Возражение вышло вялым и неубедительным, я и сама это слышала.
— А за кем? Не за Прекрасной же.
— Знать бы еще, за что такая честь?
— Сие неведомо, — торговец развел руками, — лишь встреча хозяина и «следующей вещи» способна пробудить магию артефакта. Одно мгновение, — он щелкнул пальцами, — нельзя предсказать или спланировать. Его отличие от остальных артефактов — неконтролируемость. Создать новый «следующий предмет» и заговорить на нужного хозяина можно, перенастроить старый — нет. После смерти того, для кого она создана, вещь обретает свободу выбора хозяина. Свою, непонятную и непостижимую логику неживого предмета. — Измененный посмотрел на меня с собачьей усмешкой. — Можешь гордиться, до тебя этот столик следовал исключительно за хозяйками северных пределов.
— То есть, — я дернула плечом, — это всегда один и тот же столик. Тот же самый, что я оставила дома, появился здесь?
— Точно.
— Он так и будет возникать где угодно и когда угодно?
— Владеющие такими артефактами говорят, что со временем учишься управлять предметом. — Крупная снежинка медленно опустилась на волчье ухо и замерла на кончике. — Еще говорят, это похоже на щекотку: чем ближе вещь, тем сильнее хочется почесаться, — он фыркнул, — врут?
— Наверняка, — кивнула я.
— Сделка, — он протянул руку, — выполнена.
— Информация за информацию. — Я вложила в его ладонь свою, и он чуть сжал пальцы.
— Уйдем со мной, — вдруг предложил измененный, не отпуская руки и посмотрев на цитадель. — Здесь пахнет смертью. Плохой смертью, неправильной.
— Чем у тебя лучше? — Я высвободила пальцы.
— Тем, что я убью тебя быстро. — Торговец встряхнулся, как обычный дворовый пес, еще с десяток снежинок опустилось на мохнатую морду. — Здесь легкой смерти не бывает.
Измененный понюхал воздух.
— Как будто бывает иная, — буркнула я, задирая голову, опять начинался снегопад.

Холл, по сравнению с улицей, мне и моему тонкому свитеру показался жарким местечком, не ко времени будь оно помянуто. Я попрыгала, стряхнула с волос капли воды, в которые превратились снежинки, подышала на покрасневшие ладони. Еще пара-тройка дней, и очередная краткая зима пойдет на убыль.
Одна и та же навязчивая мысль о туалетном столике, намеренно или случайно принявшем меня за хозяйку, крутилась в голове, руки чесались ее проверить. Я почти добралась до лестницы, когда меня окликнули.
— Ольга. — Из тени арки вышла Тамария.
Я посмотрела на девушку и поняла, что случайностью тут и не пахнет. Она ждала меня, и, судя по стиснутым рукам и напряжению в глазах, терпение не было сильной стороной младшей Прекрасной.
— Тамария, — в тон ей ответила я.
— Ты наконец поумнела и решила избавиться от сомнительного артефакта? — Она посмотрела на мои двойные колечки, привлекшие внимание еще в первую нашу встречу. — Если торговец предложил плохую цену, сама с удовольствием их куплю.
— Если хочешь что-то сказать, говори, — я не удивилась ее осведомленности, я устала удивляться, в цитадели каждый игрок знал карты соперника и у каждого в рукаве был припрятан не один туз, — без всяких окольных путей.
— Я видела вас на лестнице, — в голосе девушки звучал вызов, — ты целовала Седого. Сама!
Я посмотрела на ее белый пиджак, брюки, подчеркивающие изящную фигурку, чернильное пятно водолазки в этом светлом, как ни парадоксально, облике.
— Хочешь на мое место? — Усмехнувшись, я пошла к лестнице. — Вперед и с песней.
Холл первого этажа был достаточно просторным, чтобы вместить в себя многочисленных гостей во время празднеств, широкая лестница, начинавшаяся напротив резных дверей бального зала, смотрелась в нем органично, а не вызывающе, вылезая на передний план. И тем не менее младшая Прекрасная пересекла его в одно мгновение и схватила меня за плечо.
— Вот об этом я и говорю. — Она склонила лицо. На лоб упала сальная прядка некогда задорной и блестящей стрижки. — Ни любви, ни ревности. И тем не менее ты не в состоянии сказать ему «нет», правильно?
Я дернула рукой, но тонкие пальцы держали крепче стальных зажимов.
— У тебя в ушах многоуровневый артефакт. Я не специалист, но на приеме у Седого кого только ни встретишь. Знаешь, что мне сказал один болтливый старичок? — Настал ее черед усмехаться. — Знаешь. Под медальоном матери спрятан маячок обнаружения и мощнейший приворот, настроенный на одного мужчину.
Я дернулась, на этот раз она разжала пальцы.
— Ты не больше чем рабыня, у которой нет права выбора. Резиновая кукла, которую достают из чулана, когда придет охота.
Девушка говорила, продолжая вглядываться в мое лицо, чего-то подспудно ожидая, на что-то надеясь.
— Что с тобой? — Тамария нахмурилась. — Неужели людям на самом деле нравится, когда о них вытирают ноги? Я не чувствую твоих эмоций.
— Их и нет. — Я покачала головой.
— Ты изменилась. — Ее голос был полон недоверия.
— Ты тоже, — вернула я комплимент.
— Я та, кто спас тебя от плена стен цитадели, я та, кому ты предложила перейти на «ты».
— Да. — Я посмотрела на девушку, чувствуя, как поднимается возмущение, теперь она не могла пожаловаться на отсутствие эмоций, пусть возникли они не так, как она надеялась или планировала. — Та Прекрасная не вмешивалась во внутренние дела северных пределов. Та Тамария посмеялась над моим желанием влезь в спальню к демону и не осудила, когда это удалось. — Я шагнула к ней. — Та, что помогла мне, не тыкала окружающих в дерьмо, чтобы обелить себя.
— Девка, ты забываешься! — Она зарычала, оскаливая клыки, пальцы с заострившимися когтями сжали пустоту. — Ждешь особого отношения? Неприкосновенности? Не слишком ли много для постельной игрушки?
— Я мать Легенды зимы. — Еще один шаг вперед, и свершилось невозможное, Прекрасная, даже не осознавая этого, отступила. Клыки скалила она, и она же и отступала. — Я всегда буду на особом положении, на ступень выше любой другой, даже тебя.
Девушка выдохнула, во взгляде серых глаз я впервые уловила сомнение.
— Ты на самом деле другая. — Она опустила руки. — Ты перестала противиться миру. — В голосе слышалось грустное любопытство. — Он уже запустил в тебя свои отравленные когти. Не страшно?
— До судорог.
Я отвернулась от Тамарии и стала подниматься по лестнице. Все было сказано. Меня еще раз подтолкнули к краю. Откуда им знать, что декадой ранее я искупалась в чистом источнике, смывшем все наносное и с меня, и с артефакта. Каким бы он ни был ранее, каким бы он ни стал после прикосновения Седого, тогда, на лестнице, желание было сугубо моим. Не все, что было, было подделкой. С такой мыслью я могу примириться.

Столик стоял на том же месте, обновленный белой краской с коричневым орнаментом по фасаду. Я провела пальцем по столешнице. Обычное дерево. Я видела, как крупные крепкие руки старого ведьмака шкурили его поверхность, снимая слой за слоем. Видела, как Борис менял днище у ящиков и прикручивал новые ручки взамен старых колечек. Предмет интерьера, довольно милый и старомодный. Сейчас есть такие умельцы, которые смастерят вам в два раза милее, любого размера и из любых материалов. Так почему я зацепилась именно за этот столик? А он зацепился за меня?
Я поддела пальцами крышку, поднятая столешница превратилась в мерцающее старое зеркало, отразившее круглое лицо с залегшими под глазами тенями, торчащими в разные стороны волосами, упрямо сжатыми губами. На всем облике лежала печать многодневной усталости.
Новые медные ручки, покрытые в нужных местах темным налетом для создания эффекта старины, были прохладными на ощупь. Я выдвинула правый. Массажная расческа, заколка, две резинки, которыми я стягивала волосы перед сном, детектив в мягкой обложке и упаковка салфеток. Это был мой столик, из моей спальни. Я задержала дыхание и потянула за левую ручку. Они были там, где я их оставила под защитой иконы, мои серебряные ножи. Ремешки крепления с меня сняли во время болезни и пока не вернули, так что, судя по всему, надо попрощаться с ними, как и с железной парой. Я взялась за отделанное белым перламутром навершие и вытащила плоский нож.
— Я знал, что у тебя есть оружие. — Отразившийся позади меня бессмертник был спокоен. — Это не оставляет мне выбора.
Я не успела даже повернуться, легкий тычок вперед, как нашкодившего котенка в нечаянно сделанную лужу. Я влетела головой в зеркало, тут же покрывшееся мелкой паутиной трещин, разделивших гладкую поверхность на кучу осколков, по какой-то причине оставшихся на месте. Лезвие проскребло по дереву, оставив широкую изогнутую царапину, и со звоном уткнулось в стекло. Из каждого фрагмента на меня смотрела испуганная женщина с разбитым лбом, красные капли стекали по широко распахнутым глазам.
Еще один рывок за свитер, на этот раз в противоположную сторону. Столик покачнулся, но устоял. Я нет. Ноги запнулись за ковер, а может, друг о друга, и я покатилась по полу, звякнуло лезвие, счастье, что не напоролась на него сама.
— Стой. — Я подняла руку с зажатым в ней охотничьим ножом — жест вышел не очень мирным. — Нарушишь приказ Хозяина — умрешь. Ты сам это сказал. Сам!
Иван выдернул из моих пальцев лезвие, серебро прошлось по его коже легким шипением, и поморщился.
— Дилемма, — сказал он, доставая из кармана перчатку. — Нарушу приказ о неприкосновенности — умру. — Он сунул руку в черную кожу и перекинул в нее нож, потирая обожженные пальцы друг о друга. — Допущу убийство Хозяина — тоже умру. Великолепный выбор, не находишь? — Мужчина выпрямился. — Собственно, его нет. Устранить угрозу жизни Седого важнее. Я не предаю. Я защищаю.
Носком ботинка он ткнул меня в бедро, коротко, без замаха. Я вскрикнула. Широкая подошва тут же прижала меня к полу, казалось, на бедро поставили стопку кирпичей, а не ногу.
— Хозяин все поймет. — Секретарь, которому подошли бы больше блокнот и ручка, чем оружие, подкинул и поймал нож.
— Он и так все понимает. Очнись, — закричала я, — вообразил себя умнее его? — Он надавил на бедро сильнее, отбивая охоту разговаривать. — А-а-а!
Нож взлетел и приземлился. Вот так это и случится, моим же оружием. Человек одинаково плохо реагирует и на железо, и на серебро в сердце. Я следила за сверкающим лезвием как завороженная, каждую секунду ожидая конца. Клинок описал очередную дугу и упал на ладонь, пальцы сжались, и я поняла: этот полет был последним.
Все произошло очень быстро, быстрее, чем мысль, быстрее, чем взгляд. В комнату ворвался вихрь, смазанное пятно, и оно снесло с меня бессмертника одним махом, завертело его в безумном хороводе и бросило на постель. Раздался треск, один из столбов, поддерживающих балдахин, подломился, ткань угрожающе закачалась. Сила удара была такова, что ножки кровати, оставляя на ковре след, проскребли по мягкой поверхности, боковина уперлась в стену и замерла. Замер и вихрь. Две фигуры друг напротив друга. Иван и слуга, охранявший вход в кабинет Седого, темноволосый, среднего телосложения, ничем, кроме кителя и черных без радужки глаз, непримечательный мужчина. Я даже именем его не поинтересовалась.
Вскочив на ноги, я осмотрела комнату, взгляд метался от одного предмета к другому. В голову приходила всякая чушь вроде прыжка бессмертнику на спину, а там, дадут святые, удастся вцепиться в волосы или глаза. Можно еще кувшином по голове огреть, или сразу тазом, или ночным горшком. Мысль мелькнула и исчезла, мы не в дрянном боевике, а я не героиня, защищающая героя от ядерных ударов.
Они стояли друг напротив друга. Одной рукой секретарь упирался мужчине в грудь, второй по-прежнему сжимал рукоять с белым навершием, с той разницей, что лезвие полностью уходило в живот брежатому. Шипела нечистая кровь, вскипая на лезвии, пахло железом и потом.
Мужчина не рычал, не вырывался, не старался избавиться от ядовитого железа. Он спокойно стоял, пришпиленный к противнику, словно один из партнеров в смертельном танце. Черноглазый открыл рот, вместо рыка послышался смех. Руки бессмертника дрогнули. Странные глаза, в которых не было радужки, вдруг наполнились краснотой.
— Скажи, что рада мне, птичка! — жуткий смешок, который способен издать только проклятый.
Бес веселился, несмотря на то что из тела, которое он взял, толчками выходила отравленная серебром кровь.
— Что ты здесь делаешь? — возмутился Иван, после секундного замешательства прищурился и зарычал, озаренный яростной догадкой. — Ты ослушался! Ты… ты? Это ты рассказал все Прекрасной? Ты вручил ей эту чертову книгу? Сдал Хозяина?
Опора балдахина снова затрещала.
— Почему? — вопрос был задан с искренностью, несвойственной нечисти, бессмертник перебирал в уме варианты, но никак не мог на чем-то остановиться. — Почему, отродье безвременья?
— Потому что мне скучно, — выплюнул бес в лицо Ивану, — потому что вы даже мысли не допускаете о неповиновении! Вот почему! Ненавижу тихонь, ненавижу вашу рабскую покорность. Нельзя делать, нельзя смотреть, нельзя думать! Тьфу! Пионерский отряд, а не предел демона! — выкрикнул он и, видя, как кривится от ярости лицо бессмертника, расхохотался. — И что? Что ты сделаешь? Меня нельзя убить!
Иван не стал тратить ни слова, ни время. Они сплелись в клубок из ненависти и злобы. Движения столь быстрые, что за ними невозможно рассмотреть ни человека, ни зверя. Лишь ярость, ветер и кровь.
Раньше я бы, наверное, сбежала без оглядки. Раньше. Я начинаю скучать по тем временам, когда никто ничего не требовал, включая меня саму.
Вихрь замер у стены, безжалостно сминая плотную портьеру, и распался. Физически бессмертник оказался сильнее проклятого, вернее, его тела, в котором все еще торчал серебряный клинок. Ни тому, ни другому он не мешал, разве что брежатому, ставшему, по сути, таким же оружием. Рукой в перчатке секретарь надавил на нож, сжимая вторую на горле беса.
— Меня тоже, — с ненавистью прошептал бессмертник.
Я отступила к кровати, серьезно подумывая, а не залезть ли на нее с ногами, если они опять сойдутся в безжалостном танце. Сбившееся одеяло, небрежно брошенная сорочка, из-под старой ткани которой чуть выглядывала зеленоватая рукоять. Майя так и не забрала его. Я протянула руку не раздумывая. Вопреки ожиданиям малахит согрел ладонь, а не обжег ее. Атам вытесали из камня под женскую руку, не тяжелым, не громоздким. За столько лет режущая кромка камня должна была затупиться, там, где время начало разрушать лезвие, стать хрупким и ломким. Но в тело бессмертника атам скользнул, как теплая ложка в мороженое. Легко, не встречая сопротивления, будто оно состояло не из мышц и костей. В последний момент Иван что-то почувствовал, не мог не почувствовать. Бессмертник дернулся и, вполне возможно, успел бы развернуться, и я нашла бы каменный нож в своем горле меньше чем через секунду. Но проклятый с утробным хрипом-смехом вцепился ему в плечи с такой силой, что лопнула ткань.
Лезвие вошло в спину. Впервые я не думала и не мучилась сомнениями. Не важно, как совершено убийство, в горячке боя или после часа, месяца, года тщательного планирования. Оно все равно останется убийством, лишением жизни. Оправданий этому не бывает. Остается научиться жить с этим. Или не научиться.
Искра жизни выскользнула из спины бессмертника пробежала по рукояти и влилась в руку, осветив ее изнутри теплым светом. Мир разом стал белым, ослепительным и великолепным. Каждая клеточка тела наполнилась чужой жизнью, все чувства обострились, ничуть не хуже, чем в первый раз. Я глотнула воздуха, который показался мне неимоверно сладким, по краю сознания скользил торжествующий смех проклятого.
Следом за первой в атам скользнула вторая искра. Мир обрел кристальную четкость и ясность. Я знала ответ на любой вопрос. Все ответы. Могла разрешить все споры и сомнения без малейших колебаний. Восхитительное, чуть грустное чувство всезнающего превосходства. Мне захотелось рассмеяться вместе с бестелесным, глупым и очень молодым бесом, мнящим себя победителем.
Еще одна искра. У меня завибрировали кости, зубные пломбы и кажется даже ушные раковины. Собственное тело виделось удивительной картой с органами — материками, дорогами — венами, скоростными магистралями — артериями, с наполненной жизнью и никогда не затихающим биением столицей — сердцем. Оно было прекрасным и гармоничным, как был прекрасен и этот мир. Я испытывала удовольствие от каждой секунды существования. Я еще никогда не была так смертельно счастлива… разве что обнимая Алису. Почему-то воспоминание о дочери внесло диссонанс в общую гармонию. Но его стерла следующая искра, прошедшая по рукояти. И еще одна.
Я взлетела. Мир сузился до маленького шарика. Удовлетворение, которое хотелось испытывать и испытывать, хотелось заглянуть за грань. Энергия клубилась, жизнь наполняла меня, перетекая из бесконечного, бессмертного источника, скапливалась в ладонях мерцающим озером. Ее было много, больше, чем я могла представить, чем я могла бы вместить.
Смех беса оборвался, но это уже не беспокоило меня. В любой момент я готовилась разлететься на миллиард атомов, и это тоже будет прекрасно.
Но мир оказался жесток. Показал мечту и исчез. Выключился, как лишенный питания монитор, оставив меня плавать в непроницаемой тьме ночи. Неужели так выглядит смерть? Жаль, но ничего прекрасного в ней не было.

Запах был ужасен, казалось, он ввинчивается через ноздри прямо в мозг. Я попыталась отодвинуться, но он упорно следовал за мной. Я застонала, но не услышала собственного голоса. Вонь усилилась. Веки были сделаны из стекла, тяжелого и хрупкого, одно движение — и кожа осыплется осколками. Но я все же попробовала. Неимоверное усилие — и картинка мира вернулась, мутная, расплывчатая, будто смотришь через тонкую льдинку или замерзшее, разукрашенное узорами стекло промерзшего автобуса. Теплое дыхание понемногу растопило лед, и изображение обрело четкость, свет. Кто-то невидимый повернул рычаг, и вернулись звуки.
— С возвращением, — ласково поприветствовал меня вестник и улыбнулся.
Я моргнула, веки остались целыми, но тело, казалось, состояло из инея, странное хрустящее чувство заморозки не проходило. Ощущение такое, будто тело обкололи новокаином, как на приеме у стоматолога десны. Вдох, грудная клетка с хрустом поднимается, выдох с ним же и опускается. Я сжала пальцы, никакой боли, легкое неудобство и потеря чувствительности. Кожа ладони не чувствовала прикосновения подушечек пальцев, ни малейшего.
— Фт-фф, — вышло не слово, а смазанный звук, я провела языком по зубам, убеждаясь, что они на месте. — Фто слуфффилофь?
— Ты нам скажи, — ответил холодный голос, в поле зрения появился Седой, вгляделся прозрачными глазами в мои и исчез.
Взгляд сфокусировался на переплетении цепей на потолке, на их металлическом блеске. Я в кабинете, на диване. Убедившись, что я не собираюсь покидать их, Александр убрал вату с мерзким запахом. Хрупнуло, и руку кольнула боль, первый признак возвращения чувствительности. В вену потекло что-то горячее, что-то заставляющее кровь двигаться. Странное онемение тела отступало перед горячим потоком. Вестник приподнял мне голову и поднес к губам чашку. Я глотнула, подавилась и закашлялась.
— Я предупреждал, что не целитель. — Мужчина похлопал меня по спине, помогая сесть.
— Да, — прохрипела я, — но водка?
Он развел руками.
— Она и так перебрала, — вмешался тихий голос.
Я повернула голову, мышцы все еще отдавались тихим хрустом. Кирилл сидел в кресле, бледные пальцы обхватывали квадратный бокал с янтарным содержимым.
— Кто бы говорил, — машинально ответила я и тут же пожалела о сказанном.
Седой сделал длинный глоток и перевел взгляд куда-то за мою спину. Я медленно последовала за ним, уже догадываясь, что, вернее, кого он хочет мне показать.
На полу возле двери, которую больше никто не охранял, лежали два тела. Мужчина, черные глаза которого закрылись навсегда, белая, как алебастр, кожа и яркая, вызывающая рана на животе. Брежатый был мертв. Рядом, карикатурное отражение первого тела, находилось второе. На животе, раскинув руки и ноги в стороны, с атамом в спине лежал Иван. Бессмертник умер. Я икнула.
— Когда он встанет? — спросила я, категорически не желая находиться поблизости от секретаря в этот момент.
— Никогда. — Кирилл сделал неторопливый глоток, Александр подал мне чашку, но я оттолкнула руку вестника, возможно, излишне сильно, прозрачная жидкость плеснулась на руку. — Ты убила его окончательно, выпив все его жизни. Ты всегда была жадной.
Я пялилась на отделанную зеленоватым камнем рукоять, которую никто не потрудился вытащить из тела Ивана. Убийство всегда убийство, и не важно, для чего обнажаешь оружие, на какую удачу и резервы организма противника рассчитываешь. Применяя железо, будь готов к последствиям. Я сглотнула и отвернулась.
Александр сложил свои пузырьки и ампулы в уже знакомую аптечку.
— Значит, Орихор? — спросил он вроде бы в пустоту.
— Значит, — не глядя, ответил Кирилл.
Я вспомнила, как бестелесный уходил там, на калиновой тропе, оставляя меня наедине с джинном. С врагом. Вряд ли он не смог просчитать варианты развития событий. Но он ушел. Без малейших сомнений. Обычная смертельная пакость или осознанное предательство?
— Вполне ожидаемо, Хозяин. Он молод. Он ожидал приключений с ежедневным поеданием детей и девственниц. — Я нахмурилась, вестник чуть улыбнулся, уловив мое недовольство его словами, его враньем, последнее, что он стал бы делать, это искать оправдания бестелесому.
— Предательство будет наказано. — Кирилл отставил бокал и встал. — Орихор сменил тело. Найди его. — Он подошел к столу, выдвинул ящик и выложил на блестящую поверхность мою пару клинков, серебро охотничьего ножа никто не отчистил от крови. — Беса можно убить. — Седой выхватил из стакана с карандашами и ручками черный маркер и скомандовал: — Руку.
Вестник выполнил команду по-военному четко, быстро и не задавая вопросов, протянул ее вперед, готовый даже к тому, что может лишиться пальцев в одно мгновение. Несколько резких черных росчерков, и на тыльной стороне ладони появилась буква «Р» в ореоле двойных и одинарных черточек, нанесенных под разными углами. Моих знаний хватило, чтобы опознать в рисунке руну. Раньше их вырезали ножом, теперь можно обойтись и обычными чернилами.
— Не в этом мире, а в родном безвременье проклятый смертен и боится серебра так же, как и другая нечисть.
— До ближайшего перехода больше сотни километров. Дело затянется. — Вестник задумался.
— Сегодня, — резко бросил Седой, — ты сделаешь это сегодня.
Он подошел к холодильнику, дернул за ручку. Блестящий металл отразил белоголового мужчину в черных брюках и водолазке. Дверца открылась с громким чмоканьем, открывая ряды пробирок, колб и баночек с крышками. От маленьких двухсотграммовых, прозванных в народе майонезными еще до того, как тот стали паковать в пакеты, до трехлитровых банок, в которые были закатаны отнюдь не огурцы. Кирилл взял с нижней полки пузырек и подал вестнику. Дверца, чмокнув, закрылась.
Стеклянная емкость, которую привычней увидеть в аптечке, чем в холодильнике. В таких продавался жидкий парацетамол, купленный мною один раз на всякий случай и благополучно простоявший пару лет без дела, так как Алиса даже ни разу не чихнула. Еще в такие разливали борный спирт, помогавший при отите, уши болели у меня, и пузырьки с трехпроцентным раствором сменялись часто. Или салициловую кислоту, уж зачем мне она понадобилась, сейчас не вспомнить. Бутылочка завинчивалась голубой крышкой, которую мы с дворовыми пацанами называли «горшок». Самый дешевый и распространенный экземпляр в коллекции для игры в крышечки. Самой дорогой была крышка от пузырька с йодом — фестивалька. Сейчас их место заняли куски картона, именуемые фишками.
За прозрачными стенками пузырька перекатывалось что-то эфемерно-белесое.
— Концентрированное безвременье, — пояснил Седой. — Объема хватит, чтобы заполнить помещение до ста квадратов. — Александр взвесил бутылочку в руке и убрал в карман брюк. — Найди его, погрузи в non sit tempus  и убей. Руна разума сохранит твой мозг от двух до пяти минут, потом сгорит, так что не мешкай. Серебро, — он указал на мои клинки, — срок до заката. Вопросы?
— Почему я?
— Ты хотел этого с вашей первой встречи, — Кирилл вернулся в кресло и взялся за бокал, — считай это подарком. К Рождеству! — очередной глоток.
Вестник ушел. Мы молчали. Он пил. Я смотрела. Прискорбно, встречаются два некогда близких человека, а им даже не о чем поговорить.
— Он хотел меня убить, — вырвалось у меня, взгляд скользнул по телам у двери.
— Не оправдывайся, — Седой поморщился, — плевать мне на его желания. Он нарушил приказ, а значит — мертв.
Я вздохнула и попыталась встать. Демон задумчиво наблюдал. Заморозка проходила, мышцы слушались, но все еще хрустели, как тонкий наст под ботинками. На самом деле я знала, что это скорее не звук, а ощущение, я его не слышу, я его чувствую. Я оперлась о кожаный бок и медленно выпрямилась. Терпимо.
— Из Юкова нет вестей? — спросила я.
Кирилл не ответил, вместо слов от виска вниз по скуле зазмеилась светло-серая чешуя, зрачок стал узким и вертикальным, волосы уплотнились, становясь похожими на тонкие стальные иглы. Вестей не было. Он злился, что плохо. Молчал, что еще хуже. Пил, тут уж вообще лотерея.
В дверь тихонько постучали и не, дожидаясь ответа, открыли. На пороге, застенчиво улыбаясь, стояла карка. Женщина была прекрасна, иначе не скажешь. Глаза цвета теплого шоколада сверкали, улыбка делала ее почти школьницей, сияющая кожа, длинные распущенные волосы, легкие танцевальные движения. Она чувствовала предстоящую смерть и наслаждалась уже случившимся. Во взгляде, скользнувшем по телам, не было того плотоядного желания, что проскальзывало у Веника, в ее глазах была искренняя любовь к умершим и подарившим ей наслаждение.
— Хозяин, обед подан. — Она склонила голову.
Взмах рукой, и карка бесшумно исчезла.
— Обед? — не веря свои ушам переспросила я.
Седой повернулся, залпом выпил бокал, встал, снял с черной водолазки несуществующую пылинку.
Я уже и не помнила, когда в последний раз ела, блюда шеф-повара цитадели не возбуждали аппетита.
— Наши гостьи голодны, — произнес он, и от тихого шороха его голоса по спине побежали мурашки, — не будем их разочаровывать.
Кирилл подошел к двери и склонился над телом Ивана. Чешуйки на лице так и не исчезли, отчего его лицо, сохранившее черты того человека, которого я знала, стало неуловимо звериным.
— Возьми, — скомандовал он, указывая на атам.
Возражать вслух я не осмелилась, замотала головой, по примеру Майи спрятав руки за спину. Мы оба знали, ему ничего не стоит заставить меня. Но Кирилл отвернулся и взялся за нож сам. Ладонь обхватила рукоять. Раздался тихий треск, по бледной коже побежали голубые искры разряда, словно он взялся не за нож, а за оголенный провод. Седой встряхнул ладонь, тонкий слой обожженной кожи слетел с руки, осыпавшись горсткой пепла. Он сжал и разжал пальцы, рука зажила за долю секунды, чтобы тут же обрасти чешуей, точно такой же, как на лице, разве что чешуйки чуть шире и плотнее. Вторая попытка вышла удачнее, голубые искры все еще бегали по руке, атам еще сопротивлялся, но уже не причинял вреда, не мог.
Демон протянул мне раскрытую чешуйчатую руку с серо-стальными когтями, на которой лежал жертвенный нож. Я мотнула головой, не делая попытки приблизиться.
— Как знаешь, — прошептал он, отшвыривая оружие.
Проследив за его полетом, я заметила, что каменное лезвие изменилось. Оно больше не было иззубренным. Со светлого, похожего на малахит, камня исчезли все пятна. Жало Раады напилось крови и вернулось в мир, готовое отнимать жизнь. Целая кромка клинка сияла остротой и яркой прозрачной зеленью.
— Идем, — скомандовал Кирилл, и на этот раз я сочла за лучшее подчиниться.

Прекрасная стояла перед закрытой дверью в обеденный зал, элегантно постукивая носком остроносой туфельки по графитовому полу.
— Твои шутки становятся все хуже и хуже, — протянула она, завидев нас, — со своими делай что хочешь, а моих слуг верни. — Женщина сморщила свой детский носик, шагнула вперед и, не обращая внимания на меня, идущую следом за демоном, взяла его под руку.
Мужчина чуть дернул щекой, она удовлетворенно улыбнулась. Екатерина знала Седого дольше меня, но вряд ли лучше. Иначе она бы поостереглась входить в эту дверь.
Цитадель вымерла, ни один слуга не попался нам по дороге, ни один брежатый больше не стоял у дверей. В чутье нечисти не откажешь, она знает, когда залезть в нору, а когда высунуть нос. Вряд ли повелительница лишена этого чувства, ей нравилась злость Седого, опасность тоже может быть приятной, может возбуждать.
Кирилл распахнул резную светлую створку, издевательски взмахнул рукой, пропуская гостью вперед. Мне достался полный злой иронии взгляд.
— Что ты себе позволяешь? — услышала я возмущенный голос Екатерины, заходя следом.
Поданные блюда ей не понравились.
Свет в зале был приглушен, а стол чист, за исключением графина с янтарным, явно алкогольным содержимым, трио чистых, вполне современных стеклянных стаканов вместо кубков и уже знакомая шкатулка из фиолетового стекла. Внутренности болезненно сжались.
Прекрасной было не до мелких деталей, ее вниманием завладели рапиры, на которых висели двое. Бросив первый беглый взгляд, я вздохнула от облегчения, чтобы после второго, более внимательного, сердце забилось как сумасшедшее. Представление шло к финалу. Прекрасная подталкивала меня, но нашелся и тот, кто решил подтолкнуть ее. Екатерина нашла своих спутников. Здесь. С раскинутыми в стороны руками.
«Обед подан», — вспомнились мне слова карки.
Мужчина, то ли охранник, то ли секретарь, растерял весь свой апломб, да и голос теперь вряд ли к нему вернется. Некуда возвращаться. Мертвые обычно разговорчивостью не страдают. На рапире висел труп. Донельзя истерзанный, кожа вместе с ошметками одежды свисала с оголенных мышц рваными лоскутами, правая кисть была почти отрублена, соединяясь с рукой тонкой перемычкой из кожи и сухожилий. В лицо я заглядывать не стала и малодушно отвернулась. Слишком много плоти и крови. Свернувшейся крови, а значит, уже поздно для любой, самой быстрой регенерации.
— Отпусти ее! — рявкнула Екатерина, в голосе по-прежнему не было страха.
На второй рапире висела Тамария. Все в том же светлом костюме, растрепанная и нечесаная. Безвольно распластанная, удерживаемая веревками. Но, как я с облегчением заметила, целая и невредимая. Ни одного надреза, ни одной раны. Но Прекрасной хватило самого факта.
— Немедленно, — потребовала она, голос стал вибрирующим, острым, как нож, голос не для просьб, а для приказов и приговоров.
— Иначе? — Седой подошел к столу, вытащил пробку из графина и плеснул в ближайший.
— Кирилл!
— Удиви меня, — тихо и ласково попросил он. Уверена, именно таким тоном разговаривал Волк с Красной Шапочкой, прежде чем съесть ее.
Прекрасная отвела полный разочарованного раздражения взгляд от помощника и шагнула к дочери.
— Отыгрываешься на слугах? — сказала она. — Все, что тебе остается, — беспомощное царапанье. У тебя нет сил убивать себе подобных, ни у кого нет, иначе мы бы уже перегрызлись в борьбе за пределы.
Седой не слушал ее. Залпом осушил бокал, поставил и пододвинул к себе шкатулку.
Два шага от двери — это все, на что меня хватило, как раз до стола. Я переводила взгляд от одного демона к другому и остро сожалела, что не нахожусь в сотне-другой километров отсюда. В зале плескалось что-то такое, чему я не могла подобрать названия. Святые, как же мне было не по себе от происходящего. От злого спокойствия Кирилла, от запаха крови, от бравады Прекрасной, от ее ложной уверенности в собственных силах. Она искала подвох и не находила его. Для того чтобы поступить так с наследницей южных пределов, у Седого должен быть не туз в рукаве, там должен быть джокер.
Кирилл снял стеклянную крышку, и мне показалось, что свет заиграл в его ладонях.
— Поспорим? — прошептал он.
Мужской силуэт смазался, исчез в одном месте и появился в другом. Он не собирался из окружающего пространства, как хранитель, он двигался, но мои глаза уловили малую часть этого перемещения. Демон возник рядом с рапирой, на которой висела младшая Прекрасная. То, что было в его руках, заставило глаза Екатерины широко распахнуться.
Свет отражался от клинка, вместо лезвия которого был осколок зеркала, зажатый в коротких рейках-креплениях рукояти, обмотанной банальной синей изолентой. На вид дешевка полная, грубая, собранная наспех из стекла, дерева и пары скобок.
Ноздри женщины затрепетали, язык облизнул тонкие губы.
— Время низших, — прохрипела она. — Ты всегда был психом, — оскорбление прозвучало скорее с одобрением. — Берущий в руки осколок зеркала ушедших теряет часть мира. Никто не знает, какую и когда.
Язык скользнул меж зубов коротким нетерпеливым движением. Сквозь тонкую ткань костюма отчетливо проступили напрягшиеся соски. Демон приставил зеркальный нож к тонкой шее ее дочери, а она испытывала возбуждение.
Я меняюсь, но есть изменения, которые я никогда не приму. Не пойму. Не смогу. И рада этому.
— Клятва верности, — потребовал Седой.
Они стояли друг напротив друга, но в этот момент, в это мгновение не было любовников ближе, чем эти двое. Близость — это не только единение, близость — это еще и борьба, и чем она сильнее, тем слаще будет победа.
— Клятву за наследницу, — повторил Хозяин северных пределов.
Прекрасная не выдержала, отвела взгляд от лезвия и отступила. Маленький символический шажок.
— Нет.
Я вздрогнула. Екатерина уронила руки и уже тверже повторила:
— Нет.
— Что ж. — Он занес клинок, женщина отвернулась, пальцы сжались в кулаки.
Это неправильно. Лежащее на чашах весов было несопоставимым. Жизнь дочери в обмен на несколько слов, пусть страшных, подчиняющих, отнимающих свободу, но всего лишь слов. Не страшнее смерти, что бы там ни говорили борцы за идеалы с экранов телевизоров и со страниц учебников по истории. Мало кто понял, что свобода — это миф. Иллюзия. Те же демоны в нашей тили-мили-тряндии — узники своей власти, своей неспособности отказаться от нее, это их личная золотая клетка. Родители — заложники своей любви к детям, дети — к родителям. Свободы нет, есть то, что мы представляем на ее месте. А за иллюзии нет смысла цепляться.
Зеркальное лезвие поймало свет и опустилось. Кирилл никогда не давал второго шанса.
Я вскрикнула, невольно подаваясь вперед. Прекрасная окаменела.
Нож скользнул мимо шеи, блестящая кромка прошлась по веревкам, вроде бы едва касаясь грубых, распадающихся, будто вата, волокон. Лишившись опоры, Тамария рухнула на пол. Все еще без сознания. Все еще без единой царапины.
Кирилл размахнулся и воткнул нож в столешницу, до этого не тронутую ни временем, ни грубым инструментом. Обычное стекло раскололось бы. Зеркальное лезвие вошло в дерево на полпальца и замерло. Седой снова взялся за графин, и стакан наполнился очередной янтарной порцией.
Я выдохнула и разжала пальцы, заметив, что изо всех сил сжимаю противоположный край стола.
Тихий издевательский смех нарушил тишину, Прекрасная раскинула руки в стороны и хохотала. Звук летел к потолку одержанной победой. Демон проявил слабость. Закон нашей тили-мили-тряндии незыблем, достал оружие — бей. Здесь знают, что такое шантаж, но не знают, что такое блеф. Либо ты силен, либо мертв.
Стакан опустел. Седой, прищурившись, посмотрел сквозь него на женщину и отбросил в сторону. Стакан разлетелся сотней стеклянных брызг, рассыпавшихся по графитовому полу. Я поняла, что игры кончились. Кирилл щелкнул пальцами, даже в большом помещении звук вышел сухим и четким. Дверь, что вела в «подземную кухню», тотчас распахнулась.
— Не нужна жизнь той, может, нужна этой?
В столовую вошли двое крепких парней. Изменяющиеся из тех, что таскали мне на четвертый этаж бадью с водой. Сейчас они несли ребенка, девочку-подростка, в сером платье служанки. Один за руки, другой за ноги. Небрежно покачивая, так выносят ковер, матрас, на худой конец, гроб. Размашисто парни швырнули девочку на столешницу, развернулись, чтобы уйти, и упали с разорванными глотками. Кровь веером прошлась по стенам.
Прекрасная рычала, стряхивая с пальцев алые капли. Она тоже могла быть молниеносной.
— Отыгрываешься на слугах? — смеясь, вернул ей ее слова Седой. — Все, что тебе остается, — беспомощное цара…
Он не договорил, потому что она бросилась на него, сбивая с ног, кусаясь и визжа. Рванулась в атаку яростно и бездумно, на ходу меняя форму, становясь чем-то совсем иным. Чем-то, чего я раньше не видела.
Я нырнула под стол. Стулья с правой стороны разлетелись в щепки. Пол и стены загудели от силы ударов. Зазвенело стекло, и часть светильников, намертво прикрученных к стене, осыпалась, левая часть зала погрузилась в полумрак. Они рычали, кусались и рвали друг друга на куски. Звон, ножки стола заскребли по полу. Я вскрикнула. На темный графит приземлилась крышка из фиолетового стекла и, вспыхнув на прощание строчками инописи, разлетелась стеклянным песком. За ней последовала и шкатулка. Ладони обожгло болью. Все вокруг было усеяно осколками, а кожа исчерчена тоненькими штрихами-порезами, набухающими кровью. Резко запахло спиртным, и тонкая струйка жидкости потекла на пол.
Тишина стала неожиданностью. Звенящей и чистой, как вода в источнике. Я осторожно выглянула. Девочка все еще лежала на столе. Тонкие цыплячьи ноги в темных хлопковых колготках выглядывали из-под сбившегося форменного платья. Тощая грудь едва заметно поднималась и опускалась. Рядом с безвольно откинутой головой лежала толстая русая коса. В цитадели такая была у одной служанки, и мне не надо заглядывать в лицо, чтобы узнать в девочке Майю. Во что же она впуталась?
— Отдай ее, Седой, — сказал мелодичный голос.
Голос, который хотелось слушать и слушаться.
Они стояли по разные стороны стола. Первый, самый страшный, самый яростный порыв угас. Маски сброшены, ставки сделаны. Фортуна начала раскручивать свое колесо.
Я встала, пока они говорят, а не сходятся в уничтожающей все вокруг схватке, можно не прятаться.
— В обмен на клятву. — Шорох вместо слов, Кирилл тряхнул головой, и тонкие иглы волос звякнули.
Его кожа полностью покрылась чешуей цвета пепла, становясь то белой, то серой, иногда темнея почти до черного. Кирилл не превратился в серокожего основателя рода, не цеплял рогами потолок, не волочил по полу громоздкие крылья, не стал прошибающим стены громилой. Я узнавала его в хищно заострившихся чертах, в повороте головы, в скупых и четких движениях. Он остался собой. И изменился. Не человек. Не зверь. Чуждое сознанию и миру создание.
Наверное, я была слегка разочарована, исподволь ожидая чего-то более впечатляющего. Громадного роста, раздутой мускулатуры, бычьей морды с кольцом в носу, так было бы легче видеть в нем зверя. Я пересмотрела немало картинок, артов и зарисовок на тему внешности демонов. Кирилл никогда не стал бы иллюстрацией к фантастическому роману. Недостаточно эффектен. Нет нежно любимых читателями шипов, бицепсов, трицепсов, из ноздрей не идет дым, не сыплется сера.
Но чтобы быть чудовищем, необязательно выглядеть как чудовище. Он демон, который без шипов на ходу вспорет вам брюхо и даже не остановится. И поверьте, грубая сила — самая меньшая часть из его способностей. Я видела не человека, я видела что-то иное. Две ноги, две руки, одна голова, мерцающая чешуей подвижная кожа, кости, которые были прочными, как металл, и так же плавились, меняя форму. Бесы не имели тела. Демоны могли перекраивать свое, изменяя суставы, изгибая и выворачивая кости.
«…видел я твоего любимого „без макияжа“, неделю нормально спать не мог»,  — вспомнились слова гробокопателя. Теперь и я видела.
Одна из рук Кирилла была странно изломана, когти окрасились алым. Седой шевельнул пальцами, кости стали выправляться на глазах, принимая предназначенную природой форму, или то, что понимает под этим человек. Это выглядело не столько страшно, сколько неправильно. Чуждо.
Его портрет будет нарисован в любом случае. После смерти, как велит обычай, он будет вечно взирать на своих потомков из тьмы овальной комнаты.
Прекрасная, с минуту смотревшая на него с другой стороны стола, была Прекрасна. Этим все сказано. В глазах, ставших из невзрачно-серых голубыми и выразительными, застыла мольба, на длинных ресницах блестели капли слез. Тонкой рукой она провела по русой голове девочки. Кожа и волосы потемнели. Превращаясь, Екатерина сменила свой бесцветный облик на истинную смуглость южанок. И даже траурно-черные, загнутые внутрь когти, так похожие на птичьи, ее не портили.
— Ты не в своем праве!
Она сжала кулаки, и по загорелой коже побежали капельки, похожие на росу на утреннем лепестке цветка. Она была усыпана крошечными живыми бриллиантами. Они, то собираясь в кружки, то распадаясь на линии, каждый стремился туда, где набухали алым порезы и ссадины. Капельки бросались на них закрывали собой, выстраиваясь в геометрические фигуры, крутились, вертелись, танцевали, иногда окрашивались розовым, чтобы через секунду вернуть прозрачный блеск и побежать к новой ране. Их танец завораживал. Хотелось смотреть на это бесконечно, хотелось сорвать с нее одежду и увидеть больше. В этом желании не было ничего сексуального, лишь восхищение.
— В своем. — Кирилл слегка повернулся, из длинной царапины на бедре сочилась черно-красная, так похожая на чернила, кровь. Судя по вырванному куску ткани, рана была намного больше и серьезней, но зарастала на глазах. Но не это заставило меня зажать себе обеими руками рот, а хвост. Длинный, тонкий, так же покрытый чешуей, как и все тело, подвижной змеей обвился вокруг раненой ноги. — Она пришла в мою цитадель, скрыв сущность, пришла как служанка, а со слугами я делаю все, что захочу. По праву хозяина!
— Что ты с ней сделал? — потребовала она ответа, и я ни на секунду не усомнилась в ее праве требовать, как и в том, что он ответит. Любой бы ответил.
— Яд. — Цвет радужки его глаз стал абсолютно белым, сливаясь с глазным яблоком, оставив по центру темную вертикальную щель зрачка.
— Невозможно. Таких ядов нет!
— Есть. Твои целители его и придумали, и испытали на младшем Видящем, не забыла?
Она зарычала отрывисто, злобно, как собака, теперь уже он пил ее отчаяние.
— Он травит, он не дает крови восстановиться. Она будет умирать долго. Век, два, десять, у тебя будет время подумать. А впрочем… — Он постучал серо-стальным когтем по столу и сделал вид, что размышляет. — Тамарию можешь забрать и без клятвы. Считай, я передумал, размяк от твоих слез, вспомнил, как хороша ты в постели. Забирай и уходите. Без клятвы. Без обязательств. Война все расставит по местам.
— Нет. — Она вскинула голову, черные волосы густой волной качнулись у шеи, я подавила неуместное чувство восхищения.
— Что «нет»? Не уйдешь? Не заплатишь? Не заберешь? — Подвижный хвост поднялся, на его конце красовался светлый костяной нарост, похожий на наконечник от стрелы, именно им Седой указал на лежащую на полу Тамарию и сделал это настолько естественно, будто рукой махнул. — Кто дороже? Племянница, названная дочерью и воспитанная как дочь, или неожиданный подарок ушедших, родившийся от оставшегося безымянным отца, дочь, ради безопасности названная племянницей, Таисия Мирная?
Я мысленно обругала себя за невнимательность, за слепоту. Ради чужих детей мы не сходим с ума. Одно то, как Прекрасная бросилась на слуг, на Седого, стоило ей увидеть девочку, должно было дать подсказку. Я бы тоже бросилась. Внешнее сходство еще надо было разглядеть. Я не смогла. Маленький детский носик, несуразный на лице Екатерины, но органичный среди детских черт девочки. Лоб, волосы, губы и странная взрослость, то и дело проскальзывающая в ее поведении. Не Майя. Тайя. Таисия Мирная. Или Таисия Прекрасная?
— Как ты узнал? — Повелительница юга выпрямилась, высокая, гибкая, стройная.
— Предатели есть и в Белой цитадели. — Седой поднял опрокинувшийся графин, допил прямо из горла остатки. — Ты сунула нос в мою семью, я ответил тем же.
Я вспомнила, как Тимур говорил о своих планах, о Белой цитадели. О невозможных, неисполнимых планах. Никто никогда не уходил от Седого. А Седой никого никогда не отпускал. Бывший вестник не был беглецом, он был шпионом. Он не убегал к Прекрасной, он был послан туда. Это к вопросу о преданности и предателях, тут Седой намного опережал Прекрасную. Но кто сказал, что бывший вестник был единственным «засланцем»?
Екатерина зарычала, но сейчас это раскатистое «ррр» слышалось дивной музыкой. Почувствовав восхищение, она повернулась ко мне, давая рассмотреть себя от кончиков стройных ног до шелковистой макушки. Грация и красота сквозили в каждом сантиметре смуглого, украшенного точками бриллиантов тела, костюм казался лишним, уродующим и недостойным прикасаться к такой красоте. Теперь я знала, до какой степени она на самом деле Прекрасна.
— Он отравил мою дочь. — Ее голос сорвался, переходя во всхлип.
Я подалась вперед, всмотрелась в совершенное лицо и поняла. Правда вспыхнула в голове, ослепляя четкостью и красотой. Только такая достойна править. Только такая достойна жить. Только такой дано право приказывать. Только она.
Сияющая темная кожа, глаза цвета неба, пухлые губы, тонкие черты лица. Я не встречала подобного совершенства. Почему я не видела раньше, какая она?
Седой стоял напротив, разочаровывающий своей серостью.
— Это он! — закричала Екатерина. — Он во всем виноват!
— Моя смерть не поможет получить противоядие, — улыбнулся Кирилл, когда я потянулась к опустошенному графину.
Даже тогда, порабощенная демоном и понимающая с абсолютной ясностью, что должна сделать, я не подумала о зеркальном ноже. Я была беззащитна перед ее красотой. Плюс, он же минус, находясь во власти исступленного восхищения, теряешь способность думать и руководствуешься одними эмоциями.
— Скорее уж наоборот. — Он наблюдал, как мои пальцы сжимаются на липком горлышке.
Широкий замах, и графин разлетается на осколки. Кирилл встряхнул головой, и мелкое крошево осыпалось с его волос на пол. Сегодня здесь разбилось столько стекла, что на цитадель вот-вот должен обрушиться водопад вселенского счастья.
Я перехватила оставшееся целым горлышко и ткнула острым осколком в корпус. Седой без труда перехватил руку и сжал, заставив уронить оружие.
— Стоило лучше выбирать исполнителя, — прошептал он, ударяя хвостом мне под колени.
Я упала, едва не расплакавшись от бессилия, потому что на меня смотрела она.
— Твое решение, — потребовал он, — выбирай. Клятва и Таисия? Или отказ и Тамария? У тебя определенно перебор с наследниками, пора вернуть жертвоприношение во славу рода!
Я силилась подняться. Надо встать. Надо прекратить издевательство. Он не имел права предлагать ей подобный выбор.
— Кто из них тебе дороже? — Кирилл засмеялся, зло, жестоко, то, что все еще горело внутри демона, требовало крови, ему было мало царапин, оно хотело купаться в ней. — Ты ведь уже ответила в тот момент, когда разорвала горло посмевшим коснуться одной и отвернулась от второй.
Я уцепилась за край стола, но очередной удар каменным наростом опять уложил меня к ногам Седого.
— Твоему отцу тоже пришлось выбирать. И он выбрал Игната, не тебя. — Она бросила короткий прощальный взгляд на девушку, лежавшую у рапиры, и сжала губы, решение принято, и то, что она смогла сделать, восхитило меня с новой силой. — Тамария слаба, она не удержала бы предел.
— Другое дело Тайя, правда? А то, что именно она вышла из твоего тела, особой роли не играет, — закончил за нее Седой.
Прекрасная дернулась, как от пощечины. Ее боль отозвалась во мне.
И в этот момент хлопнуло. Уши заложило, будто в скоростном лифте одного из высотных торговых центров. Неприятное ватное чувство. В животе напряглась струна, по телу прошла знакомая вибрация. Энергия перехода, где-то рядом разлилось безвременье, всегда сопровождающее линии стежек. Но здесь дороги, ныряющей из мира в мир, не было и быть не могло. Александр нашел Орихора и разбил пузырек, выпустив в цитадель часть non sit tempus . Оно встряхнуло графитовые стены. Оно встряхнуло меня.
Я посмотрела на Екатерину. Она по-прежнему была прекрасна. Но мир полон как совершенства, так и уродства, и я не видела причин впадать в экстаз. Тот зачаровывающий ореол, что витал вокруг нее, исчез. Танец блестящих капелек на теле остановился.
— Предатель наказан, — сказал Седой, его хвост обвился вокруг моей руки помогая сесть, на ощупь он напоминал то ли рыбу, то ли рептилию, такой же холодный, плотный и чешуйчатый. — Все предатели. — Узкие зрачки расширились, ноздри затрепетали.
В ту же секунду в груди Прекрасной расцвел алый цветок, кровь разлетелась лепестками по коже. Хозяйка юга открыла рот и закричала. Восходящий удар в спину был такой силы, что нож пробил грудную клетку и вышел спереди. Я оглянулась: зеркального клинка в столешнице больше не было, кто-то более ловкий или лучше соображающий воспользовался им с большей эффективностью.
Смуглая кожа южного демона побледнела, россыпи бриллиантовой росы потекли по телу, будто капли пота. На их месте тут же выступали новые, но и они не задерживались, скатываясь и оседая на темном полу обычной водой. Голубые глаза мигнули. Раз. Другой. Третий. И остановились. Прекрасная падала. Демон умирал, без фейерверков, взрывов, массовых жертв, без проклятий и смертных пророчеств, как обычный человек. Крик оборвался. Екатерина упала.
— Рад, что не ошибся в тебе.
За спиной у повелительницы стояла Тамария. Бывшей повелительницы.
Убить демона можно. Не важно, каким ножом. Не важно, где и когда. Важно, чьей рукой. Демоны были бессмертны в том самом каноническом смысле, что так ласкает воображение человека. Останься демон в нашем мире и вернись обратно через пять веков, не изменится ни на гран, не постареет, не заболеет, не умрет. Живучие, вечные, не умирающие твари. При таком положении дел их давно бы уже стало больше: и людей, и нечисти. Но всему есть свой срок. Дети вырастают, им становится тесно под крылом у родителей. Хозяином предела может быть только один, и однажды они решаются на убийство. Рука, державшая клинок, должна быть родной. В убийце и в жертве должна течь одна кровь. Дети убивают родителей, жены иногда избавляются от мужей и от надоедливых свекровей, тетушек приживалок.
Демоны — одиночки, но они могут принять в семью постороннего. Кровь демона она, если речь идет о женщине, получит, выносив одного из них внутри себя. А он, если речь идет о мужчине, — объединив кровь с демонической в потомках, но даже тогда избавиться от супруги не в его силах. Правило крови будет действовать лишь в отношении детей, внуков, правнуков, тех, в ком его гены соединились с демоническими. У женщин в этом плане преимущество: получив раз семя демона, она меняется, иначе ее тело не сможет выносить хищника. И даже когда ребенок родится, эти изменения, эта кровь демона останется в ней навсегда.
Разница мужской и женской физиологии. Мужчина отдает, женщина приобретает.
Первая легенда о демоне закончилась печально, все умерли, прямо как в нашей классике. Потомки древних созданий твердо шли по стопам предков, творя свою грустную историю здесь и сейчас.
Убить Седого могли двое. По праву крови — Алиса и я. Екатерина сделала свою ставку и проиграла, убийца из меня по-прежнему аховый. Седой был более удачлив или, скорее всего, расчетлив. Он знал, на что я способна, а на что нет. Кирилл не видел риска в том, чтобы пойти на поводу у Прекрасной, я по-прежнему медлительный человек, такому не воткнуть в демона нож.
Обычно таких, как я, потенциальных исполнителей, убивали сразу. Исключали саму возможность. Видят святые, Иван пытался.
Владе, принесенной в жертву вместе с ребенком, Кирилл перерезал горло сам. Именно эта особенность, а не излишняя кровожадность, заставляла родителей лично браться за нож. Они палачи собственным детям. В других руках оружие: клинок, нож, атам, сабля или осколок стекла — для маленьких демонов не страшнее пластиковой вилки. А подданные из особо приближенных подражали, не понимая ни сути, ни практической необходимости этого действия, что не отменяло общей дикости обычая приносить в жертву детей.
Кирилл перешагнул через тело Прекрасной, утратившей право носить этот титул, схватил Тамарию за волосы и потащил за собой. И делал он это с улыбкой. Хвост проехался по моей руке и нехотя разжался.
— Клятву, — рявкнул демон.
Она вырывалась, шипела, рычала, пыталась превратиться, стать такой же Прекрасной, как была мать, вернее, тетя. И в какой-то момент ей это удалось. Жаль, что Седой плевать хотел и на капельки росы на коже, вряд ли я смогла бы так безнаказанно их коснуться, и на потемневшие волосы, которые вдруг утратили всю шелковистость, поднялись и обвились вокруг его пальцев, как водоросли, пытаясь проникнуть, прорасти под его чешую в незащищенную плоть.
Он швырнул девушку лицом в стол, который сдвинулся от удара. Я откатилась, задев рукой что-то мягкое, почувствовала на пальцах влагу, скосила глаза, и тут же вскочила на ноги, шарахнувшись в сторону. Трупы парней, что обеспечивали меня через день ванной, все еще лежали здесь, каждый в своей огромной луже крови. Под подбородком у ближайшего зияла мясистой краснотой рана, второй рот, ощерившийся белыми вкраплениями хрящей, жил. Я затрясла ладонью и судорожно вытерла пальцы о штаны.
Седой не дал Прекрасной прийти в себя и ударил рукой по лицу, среди нечисти такое вполне могло бы сойти за ласку. Ее голова мотнулась.
— Девчонка, — многообещающе протянул Кирилл, — а ведь Катька была права. Ты слаба! На твое счастье, об этом пока не знают. — Еще один удар. — Клятву!
Ее бархатные, даже в превращении оставшиеся серыми глаза распахнулись, губа задралась. Девушка оттолкнулась от столешницы, развернулась, приседая по-звериному. Клыки оскалены, когти выпущены, за свободу она будет драться.
Ошарашенная предательством матери, ее смертью, требованиями Седого, она все равно не собиралась сдаваться, какие бы слабости ни приписывали ей противники. Это не могло не восхищать, на свой извращенный манер. Она демон, но даже демоны иногда испытывают эмоции, хотя, как правило, очень дорого за них расплачиваются.
Седого это даже позабавило. Он неторопливо шагнул к телу Прекрасной, усмехнулся и рывком вытащил из тонкой женской спины зеркальный клинок. Звук, с каким лезвие выходит из тела, ничем не лучше того, с которым входит.
— Даже осколок зеркала ушедших в чужой руке не убивает таких, как мы. — Кирилл повернулся к девушке. — Я зря взял его в руки — буду расплачиваться за химеру. Насмешка как раз в стиле низших, — он перехватил клинок, — убить нельзя. Заставить визжать от боли — легко.
Тамария бросилась первой, сказалось нетерпение молодости. Седой принял ее четким выверенным движением. Девушка дернулась, рывок смазался, она отшатнулась, зеркальный клинок оставил глубокий порез на скуле. Демон не бил, он показывал ей силу. Тамария зашипела. Кирилл засмеялся. Я смотрела на них, и мне хотелось плакать. Нет ничего более удручающего, чем наблюдать схватку, заранее зная результат. И нет ничего более бесплодного, чем схватка за власть. Борьба за золотую клетку.
Это была не схватка, это было избиение младенца. Уже одно то, что я могла видеть их движения, говорило о многом. Он легко сбивал ее рывки, гасил скорость, не позволяя навязать собственный рисунок боя. Уж не знаю, в чем дело, в молодости или ей на самом деле недоставало силы, но по сравнению с демоном девушка смотрелась ребенком.
Девушка кинулась снова, прочертив черными когтями четыре рваные полосы на его плече. На этот раз он не стал ее жалеть, зеркальное лезвие вошло ей под ключицу. Демон чуть сместился, и Тамария опять налетела на стол, заставив его покачнуться.
От раны на груди разбежалась паутина сосудов. Девушка вскрикнула, дыхание сбилось и стало прерывисто-частым. Взгляд оставался все таким же отчаянно дерзким. Она не сдастся из-за боли. Никогда. Седому всегда нравилось упрямство.
Демон улыбнулся, обхватил рукой тонкую лодыжку, затянутую в хлопковую ткань. Таисия никак не отреагировала, маленькое тело по-прежнему было неподвижно, девочка спала и не подозревала, что яд в ее организме уже начал подталкивать ее к краю. Серо-стальной коготь вспорол ткань колготок, оставляя на светлой коже длинную царапину.
— Клянись, — Седой резко выбросил вторую руку, схватил Тамарию за шею и пригнул к столу, рукоять зеркального ножа громко стукнулась о его поверхность, девушка едва сдержала крик, — или займешь место сестры, а я продолжу развлекаться уже с ней. Так или иначе, повелительница южных пределов выйдет отсюда покоренная севером. Или не выйдет совсем. Решай.
Тамария шевельнулась, прозрачные капельки на ее смуглой коже завели завораживающий танец, собираясь на правой скуле и стягивая края пореза. Под ключицей, ловя отблески тусклых светильников, капельки свивались в подвижные ленточки, словно лучики солнца, центром которого оставался зеркальный клинок. Мне с трудом удалось отвести глаза от их совершенного блеска. Было что-то нехорошее в том, чтобы коснуться его рукояти, нужно быть психом, как сказала Екатерина.
— Тайка умрет? — в голосе девушки был страх, надежда и требование.
— Нет.
— Говорят, Видящий почти умер.
— Говорят, — согласился Седой, — ничего не изменилось, ни один яд не может убить демона.
— Но…
Кирилл повернулся к ней и резким движением вырвал нож. Та же самая рана, то же самое оружие и какой разный результат. Екатерина мертва, а ее племянница, настоящая племянница, гортанно вскрикнула и прикрыла рану ладонью, сквозь пальцы заблестели блестящие капельки.
Момент, когда она перестала бросаться и заговорила, стал капитуляцией.
— Этот яд не убьет демона, но будет пытаться. Бесконечно. Она будет умирать всегда, пока я не остановлю это. Подарив противоядие и жизнь или смерть от твоей руки. — Он протянул ей клинок, и на этот раз она не колебалась, рука с готовностью метнулась к обмотанной изолентой рукояти.
Красноречивее любых слов.
В последний момент Кирилл неуловимым движением убрал нож, и пальцы Прекрасной схватили пустоту.
— Клятва!
Тамария устало закрыла глаза. А когда открыла, в них закручивалась белесая магическая дымка. Особенность, присущая всем демонам — стоило призвать магию, как глаза светлели. У Видящего полностью затягивались пленкой, как у больных катарактой. У Седого, и так прозрачные, выцветали настолько, что сливались по цвету с глазным яблоком. У Прекрасной свивался водоворот из беловатых щупалец тумана на темной глади воды. В ее глазах поселилось само безвременье.
— Силой и тьмой, — проговорила она, подвижные, жившие своей жизнью волосы взметнулись от ветра, которого тут не было.
— Светом и болью, — эхом отозвался Седой.
Прожилки в графитовых стенах вспыхнули и заблестели. Ему отозвалась сама цитадель.
— Клянусь. — Тамария чуть повела головой, бросая взгляд на сестру, выдохнула и заговорила.
От ее слов вздрогнули стены. Незнакомых, резких, грубых, шершавых. Они царапали слух, заставляя зажимать уши руками, но оставались такими же громкими, забирались в черепную коробку и гудели там, как пойманные осы. Инопись — первый язык этого мира просыпался.
Тот, кто построил цитадель, выплавил его в монолитной скале, вложил в его стены не только свой труд, ум и магию. Он вложил в нее основу этого мира, изливающуюся сейчас светом на графитовых стенах. Он вложил в них буквы, слова, строки. То, что было хаотичным набором переплетающихся нитей-прожилок, вдруг сплелось в ровные древние строки. Цитадель слышала их. Цитадель отвечала.
Каждый звук находил отражение в графите. Звучала клятва. Кирилл стоял, задрав голову, и впитывал, пил нектар слов. Его тело вздрагивало каждый раз, когда ее голос летел к высокому потолку. За сегодняшний день серые стены видели и слышали многое: и смех, и боль, и смерть, и жизнь. Теперь они внимали вечному сну и вечной верности.
Прекрасная умолкла. Заговорил Седой, подхватил царапающий чуждостью речитатив и принял ее клятвы. Слушать его голос было больнее, чем ее. Он не забирался в голову, он по ней бил. В какой-то момент я ощутила на губах соленую теплую влагу. От происходящего кровь пошла носом. Боль причиняли не только звуки, то, что горело на темном графите, обжигало глаза, и из них потекли слезы, размывая картинку. Я упала на колени, продолжая зажимать уши руками. Тщетно. Они говорили. Я слушала. Они клялись. Я внимала.
Когда отзвучали последние слова, я едва дышала, едва ощущала себя. Впервые в жизни магия была осязаема, то, что разлилось в воздухе, можно было потрогать руками, ощутить плотность и упругость, каждое движение сопровождалось разбегающимися по телу мурашками.
Звуки затихли, стены погасли, а спустя мгновение схлынула и магия, растворяясь в мире. Но если потребуется, она вернется и спросит с того, кто нарушил принесенную клятву, сторицей. Я не сомневалась, стоит Тамарии вырваться отсюда, каждая секунда жизни будет посвящена поиску способа обойти произнесенные слова. Она будет учиться, копить силу, расти, чтобы в один прекрасный момент взять реванш. Она не сдалась. Она временно отступила. Я бы сделала так же. Кирилл это знал.
Я опустила руки. Тамария оперлась о стол. Передо мной стоял не Прекрасный демон, передо мной снова была девушка с немытыми и нечесаными волосами в заляпанном кровью и грязью костюме. Брюки Кирилла были разорваны на бедре и там, где ткань вспорол костяной наконечник, исчезнувший, стоило ему вернуть человеческий облик. На лице разводы, от водолазки за версту несло алкоголем. Лишь когти, которые придется обстригать, напоминали, что еще минуту назад в этой комнате был один человек. Я.
— Умница. — Седой притянул к себе девушку и поцеловал в лоб.
Он победил, он мог позволить себе великодушие. Синевато-серебристый след его губ морозным отпечатком остался на посветлевшей коже и тут же растаял. Или впитался. Одна из сальных прядок засеребрилась, будто покрытая инеем. И погасла. Теперь Тамария тоже «седая», хочет она того или нет. Теперь часть Кирилла сидит и в ней.
Не думаю, что это убьет Прекрасную, если она взбрыкнет. Ничего не изменилось, как сказал Кирилл, и демоны — по-прежнему самые трудноубиваемые существа в нашей тили-мили-тряндии. Тем не менее это клеймо, пусть и невидимое.
Я впервые видела, как он делится частью души. Наверняка способов много. Если представить Кирилла, целующего младенцев, с трудом, но можно, то с теми же заложниками: Веником, Александром — фокус выглядит смешным. С другой стороны, он Хозяин, прикажет ему и ноги вылижут.
Тамария никак не отреагировала на ласку и молча вышла из зала, не удостоив взглядом ни мать, ни сестру, ни Кирилла.
Насыщенный выдался обед.
Открытая дверь послужила сигналом, зал стал наполняться слугами. Танцующей походкой прошлась между телами карка. За спиной Седого выросла пара брежатых, дородная тетка визгливо потребовала оттащить «дохлое мясо» в кладовую. Они не удивлялись, не задавали вопросов, продолжая так же старательно отводить глаза от сидящей на полу женщины в окружении мертвецов.
Повинуясь хозяйскому взмаху руки, в зал вкатили странную конструкцию, походившую на аквариум, поставленный на больничную каталку.
— Эту внутрь, — скомандовал Кирилл, указав на неподвижную Таисию.
Девочка проспала все веселье и по воле демона проспит и остальную жизнь.
— Что с ней будет? — хрипло спросила я, не делая попытки встать.
— Ничего. — Седой смотрел, как двое мужчин укладывают маленькое тело в стеклянную коробку. — Она встанет, если я не удержу власть над ее сестрой. А я удержу. Она не проснется.
На ящик водрузили массивную стеклянную крышку.
— «Перед ним, во мгле печальной, /Гроб качается хрустальный, /И в хрустальном гробе том /Спит царевна вечным сном», — процитировала я и горько рассмеялась.
— Иваны-дураки никогда не переведутся, будем ждать очередного нашествия спасителей, — серьезно сказал Седой, и я подавилась смехом.
Каталка, скрипя колесами, покинула зал. Кирилл перевернул носком ботинка тело Прекрасной, наглядный пример того, во что превращаются его враги.
— Хозяин, — надрывно раздалось от дверей, и в столовую вбежал слуга, которому по сложению больше подошел бы молот, нежели поднос, который он держал в руках. — Хозяин, там… там ваш вестник. Умирает.

Бальный зал был намного больше ста квадратов. Возможно, сразу после освобождения из стекла non sit tempus  было цельным, сильным, сводящим с ума, настоящим. Без источника оно распалось на клочки, осело на пол, расползлось по углам мутными обрывками. Но живот все равно болезненно скрутило.
Никто из слуг так и не решился пройти сквозь распахнутые двери. Тело проклятого отсутствовало, потому что не существовало. На гладком полу лежал вестник. На боку в паре десятков шагов от одной из колонн, поддерживающих балкон.
Под ботинком у Кирилла что-то хрустнуло. Он остановился, не дойдя до тела Александра пару метров, и поднял ногу. На полу белел миниатюрный цилиндр, пластиковая капелька, в похожих галазолин продают, только с насаженной, но теперь уже сломанной иглой. Я с десяток таких видела в аптечке вестника.
Седой принюхался, хмыкнул, подошел к телу. Я оглянулась, но брежатые и пяток слуг остались у дверей, не решаясь без прямого приказа ступить туда, где все еще стелились по полу лоскуты безвременья. Присев, я подняла пластиковую капсулу, запах был резковатый, медицинский.
Кирилл склонился над вестником, остановившиеся глаза которого смотрели туда, куда живые смотреть не могут. Слуга был чересчур оптимистичен. Александр не умирал. Он умер. С ножом меж ребер не живут. Правая рука все еще сжимала рукоять со светло-перламутровым навершием.
— Интересное решение, — протянул Седой.
— Что интересного в покойнике? — Вышло резковато, но он уже давно не обращал внимания на мои грубости, наверное, потому что чувствовал за ними страх.
Я смотрела на широкоплечую фигуру, съежившуюся после смерти, и испытывала острое чувство потери. Этот мужчина не вызывал иных чувств, кроме уважения, уважения настолько редкого в нашем гадюшнике, что оно воспринималось как чудо.
— Орихор искал себе тело, — Седой снял руку Александра с рукояти, — но я не думал, что он осмелится взять моего вестника.
— То есть он сделал это сам? — Я посмотрела на нож, пытаясь представить, каково это — вогнать лезвие в свое тело.
— Да. Руна разума плюс инъекция нейролептика, не зря же он исследования проводил, дали ему время. Не пару минут и, конечно, не пять, как я обещал, Орихор не безвременье, он порабощает мозг мгновенно. Всего несколько секунд. Ему хватило, чтобы выпустить non sit tempus  и убить себя. Вместе с проклятым.
Кирилл нарастил на ладони чешую и вытащил нож. Тело Александра качнулось. Демон коснулся пальцами раны, разводя бордовые края в стороны и окуная их в остывшую кровь.
Мой личный лимит трупов на один день был уже исчерпан, я отвернулась. Седой как ни в чем не бывало слизал темную влагу с пальцев.
— Ты выполнил приказ. Орихор мертв.
— Это того стоило? — спросила я, выпрямляясь. — Этот обмен? Жизнь твари на человека? — Кирилл поднял бровь, и я поправилась: — Не человека. Этот вестник стоил десятка проклятых.
Я злилась на демона, на всех демонов с их амбициями, клятвами верности, военными кампаниями, тщательно спланированными предательствами и убийствами чужими руками.
— Предавший предаст снова. — Голос Седого был холоден, у меня не было права ни судить его, ни осуждать. — Мы не читаем детям легенды о смерти предков. Приходит время, и находится такой вот «Орихор», который вложит в нужные руки старую рукопись, легенду, дневник, сколько последние ни уничтожай. Орихор шагнул дальше, он нашел книгу и отнес Прекрасной, хотел занять трон матери, та не понаслышке знает о порядке наследования.
— Тогда все это лишено смысла.
— Отнюдь. Она слегка расширила круг посвященных, зацепив тебя и охотника. Не говорить же ей со слугами напрямую. — Кирилл толкнул тело, перекатывая вестника на спину. — Я проследил, чтобы Тамария не осталась в стороне от этих знаний. В следующий раз он положил бы эту книгу под подушку Алисе. Так что да, оно того стоило.
Седой поднял серебряный нож и чиркнул по незащищенной чешуей ладони. Кровь вскипела на лезвии. С его губ слетела гортанная фраза, видимая в прозрачном воздухе размытым облачком пара, как дыхание на морозе. В этих стенах многие слова имели вес в буквальном смысле. Я начинала понимать, что инопись — это не мертвый язык, это язык, который слышит и понимает этот мир. Слова, выскользнувшие меж его губ серой подвижной дымкой, легли в ладонь, смешались с темной кровью.
— Без души тело не может умереть. Твоя душа принадлежит мне. Приказа умирать не было. — Кирилл испустил звериное рычание и прижал руку к ране вестника. — Повинуйся!
Тело на полу вздрогнуло. Я отступила на несколько шагов. Что-то загорелось там, где соприкасались кожа вестника и демона. По телу пробежала судорога. Одна. Вторая. Третья.
Змея говорила, что заложенная душа не позволит Венику умереть от ран. Александр тоже заложник, но уровнем выше. Вестники стоят обособленно от меняющих души на желания. Их род имеет свой знак, их способности передаются по наследству, и самое важное — им никогда не вернуть душу, потому что люди не меняли ее, они ее отдали бесплатно и навсегда.
Я видела пару фильмов про зомби-апокалипсис, они вызвали здоровый скептицизм и иронию. В реальности было не до смеха.
Ноги мужчины ударились об пол, пальцы сжались, грудь приподнялась и опустилась. Слух резанул сухой кашель, похожий на хруст старой ломкой бумаги. Александр открыл налитые кровью глаза, заморгал. Чуть приподнялся, переворачиваясь на живот, и уткнулся лбом в темный пол. Несколько минут его сотрясал кашель, прежде чем он смог приподнять голову и прохрипеть:
— Хозяин…
Я развернулась и пошла к выходу. Я была рада, что Александр жив. Честно. Но к этому чувству примешивалось что-то другое, подленькое, нашептывающее на ухо, о том, каким хорошим вестником он в конце концов станет, сколько душ соберет для Хозяина.
— Лицемерка, — бросил в спину Седой.

* * *

Подтаявший за день снег схватился легкой коркой от холодного вечернего ветра и с хрустом ломался под серыми валенками. Они были на пару размеров больше, чем нужно, но толстые носки, украденные вместе с ними с кухни, где они вопреки всякой логике сушились у большой печи, не давали обуви спадать.
Порыв ветра взметнул волосы, и я натянула на голову капюшон старой поношенной и воняющей псиной куртки. Ее я тоже украла, на этот раз из комнаты для прислуги.
Я устала от графитовых стен, прекрасных и не очень лиц, от глаз, которые не смотрят на тебя. Телефоны не отвечали. Ни Семеныча, ни бабки, ни Веника. Я взяла уже знакомую серебристую «девятку» и уехала. Так что к воровству можно плюсовать угон. Расту в собственных глазах.
И вот я здесь. Я дома.
Машина стояла чуть в стороне, бензина осталось километров на десять-двенадцать. Но пугало не это, пугало то, что ехать было некуда.
Колею, оставленную теми, кто приехал в Юково с рассветом, засыпало снегом. Там, где еще недавно начиналась Центральная улица, она же стежка, тянувшаяся через все село, возвышались метровые сугробы. Не было ни улиц, названных по месяцам года, ни домов с плоскими или двускатными крышами. Ничего. Никого. Лишь лес с метровыми в обхвате стволами чернел на фоне отступающей белизны зимы.
Самым страшным во всем этом были ощущения. Я смотрела на снег, на исчезающие под ним следы шин, на темнеющее небо и не чувствовала ничего. Ничто не дрогнуло внутри. Здесь не было перехода. Дорога не ныряла из мира в мир. Кто-то из ушедших выдернул нашу стежку из одеяла мира, как ненужную нитку.
Нашего, моего Юкова больше не существовало.

Январь 2012 по времени Внешнего круга
Серая цитадель

Конец второй части